Медицина – Здоровье для всех

может, в этом мире есть такое лекарство; в мире, где вагоны летают повоздуху, гораздо выше, чем мог бы взлететь самый сильный орел, казалосьвозможным все, что угодно. Но если он не сможет пронести через дверьничего материального, не все ли равно, сколько здесь есть самых сильныхлекарств? “Ты мог бы жить в этом теле, стрелок, – шептал в глубине его мозгаголос человека в черном. – Оставь этот кусок дышащего мяса на съедениеомароподобным тварям. Все равно это всего лишь оболочка”. Нет, он этого не сделает. Во-первых, это было бы самым убийственным,наиподлейшим воровством, потому что он ведь не сможет долгодовольствоваться только ролью пассажира, выглядывать из глаз этогочеловека, как путешественник смотрит из окна дилижанса на проносящийсямимо пейзаж. Во-вторых, он – Роланд. Если от него требуется, чтобы он умер, оннамерен умереть Роландом. Если нужно, он умрет, ползком добираясь доБашни. Потом в нем взяла верх та странная, жесткая практичность, что жила вего нутре бок о бок с романтизмом, подобно тигру рядом с ланью. Покаэксперимент не проведен, нечего думать о смерти. Он взял бопкин. Бопкин был разрезан пополам. Роланд взял по половинкев каждую руку. Он открыл глаза невольника и выглянул из них. Никто на негоне смотрел (хотя в кухне Джейн Дорнинг неотступно думала о нем). Роланд повернулся к двери и прошел в свой мир, держа в рукахполовинки бопкина. Сперва он услышал скрежещущий рев набегающей волны; затем 211; галдежмножества морских птиц, взлетевших с ближайших камней, когда он с трудомприподнялся и сел (”сволочи трусливые, уже подбирались поближе, – подумалон, – они бы скоро стали из меня куски выклевывать, все равно, дышал бы яеще или уже нет, они ж просто-напросто стервятники, только красивораскрашенные”); потом он заметил, что одна половинка бопкина – та, что ондержал в правой руке, – упала на жесткий серый песок, потому что, проходячерез дверь, он держал ее в здоровой руке, а теперь держит – или держал -в руке, претерпевшей сокращение на сорок процентов. Он неуклюже подобрал ее, ухватив большим и безымянным пальцами,

рацию и держал ее в руке. R11; Скажи ему, чтобы он прислал мне сюда таможенников, – тихо сказалМакдоналд штурману. – Троих или четверых. Сейчас же. Штурман, беспечно усмехаясь и извиняясь, протолкался через очередь итихонько поговорил с агентом, который поднес рацию ко рту и что-то тихосказал в нее. Макдоналд R11; который ни разу в жизни не принимал ничего болеесильнодействующего, чем аспирин, да и то очень редко – повернулся к Дийру.Губы его были сжаты в тонкую, белую, как шрам, черту. – Как только выйдет последний пассажир, мы взломаем дверь этойсральни, –; сказал он. – И мне плевать, будут здесь таможенники или нет.Ясно? – Вас понял, – ответил Дийр и стал смотреть, как хвост очередипроходит в первый класс. – Достань мой нож, – сказал стрелок. R11; Он у меня в кошеле. Он показал рукой на потрескавшийся кожаный мешок, лежавший на песке.Мешок был похож не столько на кошель, сколько на большой рюкзак; такие,должно быть, несли хиппи, когда шли по аппалачскому маршруту, тащась открасоты природы (а время от времени, может, и от косячка), только этотвыглядел, как настоящий, а не как бутафория, помогающая какому-нибудьторчку поддерживать свое собственное представление о себе; как вещь,которая много-много лет сопутствовала хозяину в трудных – быть может,невыносимо трудных – странствиях. Показал рукой, а не пальцем. Он не мог показать пальцем. Эдди понял,почему правая рука у этого человека была обмотана грязным обрывком рубахи:у него были оторваны несколько пальцев. – Возьми нож, – сказал незнакомец. – Перережь ленту. Постарайся непорезаться. Это не трудно. Тебе надо быть осторожным, но все равнопридется управляться быстрее. Времени мало. – Знаю, 211; сказал Эдди и стал на колени на песок. Все это происходилоне на самом деле. Вот в чем штука, вот чем все объясняется. Каксформулировал бы Генри Дийн, великий мудрец и выдающийся торчок, прыг даскок, туда-сюда, крыша едет – не беда; жизнь – лишь сон, а мир – фуфло.Это, братец, западло, только ты не унывай, а лучше вмажемся давай.

крепко держались. Невольник не обратил внимания на исчезновение одной измногих монет, но когда он заметит внезапное исчезновение того – что бы этони было – ради чего он рисковал жизнью, с ним непременно сделаетсяродимчик… и что тогда? Скорее всего, тогда невольник начнет вести себя так странно, что егозапрут в темницу так же быстро, как если бы его поймали на профанацииобряда. Лишиться пакетов было бы достаточно скверно; но если бы эти пакетыу него подмышками просто-напросто рассосались, обратились в ничто, он бы,наверно, подумал, что и вправду сошел с ума. Воздушный вагон, ставший на земле медлительным, как вол, тяжелоповорачивал влево. Стрелок понял, что не может позволить себе роскошьраздумывать дальше. Теперь ему мало просто выдвинуться вперед; теперь ондолжен установить контакт с Эдди Дийном. Прямо сейчас. Эдди засунул свою декларацию и паспорт в нагрудный карман. Стальнаяпроволочка все туже и туже закручивалась вокруг его внутренностей,врезалась все глубже и глубже, так что нервы у него искрили ипотрескивали. И вдруг у него в голове раздался голос. Не мысль; голос. Слушай меня, ты. Слушай внимательно. И если хочешь, чтобы всеобошлось, не допускай, чтобы на твоем лице было заметно хоть что-нибудь,что могло бы усилить подозрения этих военных женщин. Видит Бог, они уже итак подозревают достаточно. Сначала Эдди подумал, что забыл снять принадлежащие авиакомпаниинаушники и слышит какой-то дурацкий разговор из пилотской кабины. Нонаушники собрали у пассажиров пять минут назад. Вторая мысль была, что кто-то стоит рядом и разговаривает. Он хотелбыло резко повернуть голову влево, но это было нелепо. Как ни неприятно, анеприкрытая правда состояла в том, что голос исходил у него из головы,изнутри. Может, он принимает какую-то радиопередачу – АМ, ЧМ, УКВ – пломбами взубах? Он слышал о таких шту… Выпрямись, червь! Они и так тебя подозревают, а если у тебя еще будеттакой вид, будто ты рехнулся!..

Эдди пошел вперед, дошел до места, где, чтобы попасть к трапу, надобыло свернуть налево 211; и вдруг зажал рот рукой. – Мне нехорошо, – пробормотал он. – Извините. – Он прикрыл дверькабины, которая слегка загораживала дверь в передний отсек первого класса,и открыл дверь туалета справа. – Боюсь, что вам придется выйти из самолета, – резко сказал пилот,когда Эдди открывал дверь туалета. 211; Уже… 211; По-моему, меня сейчас вырвет, и я не хочу, чтобы все попало вам наботинки, 211; сказал Эдди. – Да и на мои. Через секунду он уже был в туалете, за запертой дверью. Капитанчто-то говорил. Эдди не мог разобрать, что именно, он не хотел разбирать.Главное, что тот говорил спокойно, а не орал. Эдди был прав, никто нестанет орать, когда около двухсот пятидесяти пассажиров еще ждут своейочереди, чтобы выйти из самолета через единственную переднюю дверь. Он втуалете, временно 211; в безопасности, но какой ему от этого толк? “Если ты здесь, – подумал он, – так давай делай что-нибудь, дапобыстрее, кто бы ты ни был”. В течение одной страшной секунды ничего не происходило. Это былакороткая секунда, но в сознании Эдди Дийна она растянулась, казалось,почти до вечности, как “Турецкие Тянучки Бономо”, которые Генри иногдапокупал ему в детстве; если он вел себя плохо, Генри лупил его, каксидорову козу, а если хорошо, то Генри покупал ему “Турецкие Тянучки”.Таким образом Генри во время летних каникул справлялся со своей возросшейответственностью. “О, Господи Иисусе, я это все себе вообразил, о, Боже, как я мог бытьтаким сума…” Приготовься, – сказал угрюмый голос. – Мне одному не справиться. Ямогу ВЫДВИНУТЬСЯ ВПЕРЕД, но не могу заставить тебя ПРОЙТИ НА ТУ СТОРОНУ.Ты должен сделать это вместе со мной. Повернись. Вдруг Эдди стал видеть двумя парами глаз, ощущать двумя комплектаминервов (но не все нервы этого другого были на месте; у другого не хваталокаких-то частей тела, он потерял их недавно, ему было больно до крика),чувствовать десятью чувствами, думать двумя мозгами, гнать кровь двумясердцами. Он повернулся. В боковой стенке туалета была дыра, дыра, похожая надверной проем. Через нее Эдди увидел морской берег с крупным серым песком

Он неуклюже подобрал ее, ухватив большим и безымянным пальцами,смахнул, как сумел, песок и осторожно откусил кусочек. В следующий миг онуже жадно пожирал ее, не обращая внимания на скрипевшие на зубах песчинки.Через несколько секунд он принялся за вторую половинку и управился с ней втри укуса. Стрелок не имел ни малейшего понятия, что такое рыба-дудец. Он понялтолько, что она невероятно вкусна. Этого ему было довольно. В самолете никто не заметил, как исчез сэндвич с тунцом. Никто незаметил, как Эдди Дийн вцепился в него так крепко, что на белом хлебеостались глубокие ямки от пальцев. Никто не заметил, как сэндвич становился все более прозрачным, апотом исчез, и от него осталось лишь несколько крошек. Секунд через тридцать после того, как это случилось, Джейн Дорнингпогасила сигарету и пошла в салон. Она достала из своей сумки блокнот, нона самом деле ей хотелось еще раз взглянуть на 3-А. Он, казалось, спал глубоким сном… но сэндвич исчез. “Мама дорогая, – подумала Джейн. – Он же его не съел; он его целикомпроглотил. А теперь опять заснул? Так не бывает…” То, что покалывало ее касательно пассажира 3-А, мистераТо-Карий-Глаз-То-Голубой, что бы это ни было, продолжало покалывать.Что-то с ним было не так. Что-то.3. КОНТАКТ И ПОСАДКА Эдди разбудил второй пилот, объявлявший, что минут так через сорокпять они совершат посадку в международном аэропорту Кеннеди, где видимостьнеограниченная, ветер – западной четверти, десять миль в час, атемпература просто прекрасная – семьдесят градусов [по Фаренгейту,соответствует 21 градусу по Цельсию]. Он сказал пассажирам, что, если унего потом не будет такой возможности, он хотел бы сейчас поблагодарить их- всех вместе и каждого в отдельности – за то, что они выбрали “Дельту”. Эдди осмотрелся и увидел, что пассажиры проверяют свои таможенные

“Он все еще не видит, – подумал стрелок со злостью и зарождающимсяотчаянием. R11; О боги!” Невольник нагнулся, чтобы достать бумаги, нужные ему для обряда, акогда выпрямился, военная женщина уставилась на него, выпучив глаза, щекиу нее стали белые, как бумажные штучки на спинках кресел. Серебрянаятрубка с красной крышкой, которую он сперва принял за флягу или что-то вэтом роде, по-видимому, была оружием. Сейчас женщина держала ее, прижав кгруди. Роланд подумал, что через пару секунд она либо швырнет эту штуку вневольника, либо сорвет красную крышку и пристрелит его из нее. Вдруг она расслабилась и застегнула ремни, хотя по толчку и стрелок,и невольник поняли, что воздушный вагон уже приземлился. Она повернулась квоенной женщине, рядом с которой сидела, и что-то сказала. Та засмеялась икивнула, но стрелок подумал, что если это – искренний смех, то он – речнаяжаба. Стрелка удивляло, как тот человек, чье сознание стало для неговременным пристанищем, может быть таким глупым. Конечно, отчасти этовызвано снадобьем, которое он вводит в свое тело… одним из здешнихвариантов бес-травы. Отчасти, но не только. Он не такой мягкотелый иненаблюдательный, как остальные, но со временем, возможно, станет таким. “Они такие, какие есть, потому что живут при свете, – подумал вдругстрелок. – При свете цивилизации, перед которым тебя научили преклонятьсябольше, чем перед всем остальным. Они живут в мире, что не сдвинулся сместа”. Роланд подумал, что если в таком мире люди становятся такими, какэти, то он, возможно, предпочел бы тьму. “Это было до того, как мирсдвинулся с места”, – говорили люди в его собственном мире, причем всегда- скорбным тоном утраты… но, быть может, эта печаль была бездумной,необдуманной. “Когда я/он нагнулся за бумагами, она подумала, что я/он хочу достатьоружие. Когда она увидела бумаги, она расслабилась и сделала то, что всеостальные сделали до того, как вагон опустился на землю. А теперь она и ееподруга болтают и смеются, но их лица – особенно ее лицо, лицо женщины сметаллической трубкой – не такие, как должны быть. Они действительноразговаривают, но только притворяются, что смеются… и это потому, чторазговаривают они о нем”. Теперь воздушный вагон ехал по длинной дороге, по-видимому, бетонной,

Или как ты его называешь. Снимай рубаху. – У тебя руки… – Эдди их увидел. Руки человека, выглядевшего, каккакой-то нелепый стрелок, какого можно увидеть только в самом паршивомвестерне, были испещрены яркими, зловещими багровыми полосами. Эддиотлично знал, что это за полосы. Они означали заражение крови. Ониозначали, что дьявол не просто дышит тебе в задницу, а уже ползет поканализационным трубам, которые ведут к твоему насосу. – Отъебись от моих рук, понял? – сказало ему бледное видение. -Снимай рубаху и отцепляй эти штуки! Эдди слышал шум волн; слышал тоскливый вой ветра, не ведающегопреград; видел этого умирающего безумца, а кроме него – только запустение;но позади себя он слышал негромкие голоса пассажиров, выходящих изсамолета, и непрерывный глухой стук. – Мистер Дийн! – “Этот голос – в другом мире”, – подумал он. Не то,чтобы он в этом сомневался; он просто старался вбить это себе в голову,как вбивают гвоздь в толстый кусок красного дерева. –; Вам все-такипридется… –; Можешь оставить это здесь, заберешь потом, – прохрипел стрелок. – Обоги, неужели ты не понимаешь, что здесь я должен разговаривать? А этобольно! И времени же нет, болван! Были люди, которых Эдди убил бы за такое слово… но он подумал, чтоубить этого человека ему будет не так-то просто, хотя вид у него такой,словно убийство, возможно, пошло бы ему на пользу. Однако в этих голубых глазах он ощущал истину; их лихорадочный блескделал ненужными все вопросы. Эдди начал расстегивать рубашку. Первым его порывом было простосорвать ее, как сделал Кларк Кент, когда Лоис Лэйн привязали к рельсам илик чему-то такому, но в реальной жизни это никуда не годилось: рано илипоздно пришлось бы объяснять, почему столько пуговиц оторвано. Так что онстал расстегивать их, а стук позади него продолжался. Он рывком вытащил рубашку из джинсов, стащил ее и бросил на песок,открыв обмотавшую грудь клейкую ленту. Он был похож на человека наокончательном этапе выздоровления после тяжелого перелома ребер. Он бросил быстрый взгляд назад и увидел открытую дверь… ее нижнийкрай прочертил на сером песке веерообразный след, когда кто-то – надополагать, этот умирающий – ее открыл. Сквозь проем двери Эдди был виден

человека – большей частью из обслуги (а меньше, чем через месяц, этостанет и вашей профессией) – которые скажут, что они что-то почувствовали.Вроде как что-то чуть-чуть кольнуло. Ощущение, что с парнем в кресле 91-Сили с молодой женщиной в 5-А что-то немножко не так. Они что-топочувствовали, но ничего не сделали. Что же, их за это уволили? Да Божеупаси, нет! Нельзя надеть на человека наручники только за то, что вам ненравится, как он расчесывает свои прыщи. Суть проблемы в том, что оничто-то почувствовали… а потом забыли”. Крутая старуха подняла толстый палец. Джейн Дорнинг вместе со всейгруппой слушала, как зачарованная. Инструкторша продолжала: “Если выощутите этот слабенький укол, не делайте ничего… в том числе и незабывайте о нем. Потому что всегда есть шанс – пусть один, пусть ничтожный- что вы сумеете остановить что-то еще до того, как оно начнется… что-товроде незапланированной посадки на двенадцать дней на аэродромкакой-нибудь задрипанной арабской страны”. Просто цветные линзы, но230; Благодарствую, саи. Бормотал во сне? Или спросонья заговорил на каком-то другом языке? Джейн решила, что будет следить. И не забудет. “Сейчас, – подумал стрелок. – Сейчас увидим, да?” Он сумел через дверь на пляже перейти из своего мира в этот, перейтив это тело. Теперь ему было нужно выяснить, сможет ли он пронестичто-нибудь отсюда туда. Не себя, нет; он был совершенно уверен, что сможетв любую минуту, как только захочет, пройти через дверь назад и вновь войтив свое собственное, отравленное, больное тело. Ну, а другие вещи?Материальные предметы? Здесь, например, перед ним стоит еда: то, чтоженщина в форме назвала сэндвичем с рыбой-дудцом. Стрелок не имел нималейшего понятия, что такое рыба-дудец, но когда он видел бопкин, он егопрекрасно узнавал, хотя этот выглядел странно сырым, необжаренным. Его телу нужно было поесть, а потом его телу будет нужно напиться, нобольше, чем в еде, больше, чем в питье, его тело нуждается в каком-нибудьлекарстве. Без лекарства оно умрет от укуса омароподобного чудовища. Бытьможет, в этом мире есть такое лекарство; в мире, где вагоны летают по

единственный способ избавиться от сидящей на тебе верхом обезьяны состоитв том, чтобы перервать себе спинной мозг над этим самым пучком нервов,стало быть, ты имеешь дело с очень тяжелой обезьяной. Не с какой-нибудьтам макакой, не с симпатичной мартышкой шарманщика, а со здоровенным,злобным старым павианом. Эдди начал шмыгать носом. – Порядок, –; сказал он наконец. – Сойдет. Можешь мотать отсюда,срань. Гаденыш встал. – У меня есть друзья, –; сказал он. – Они могут придти сюда и начатьделать с тобой всякое разное. Ты еще их умолять будешь, чтобы тебепозволили сказать мне, где ключ. – Не-а, кореш, я-то не буду, 211; сказал Эдди. – Кто-то, но не я. – Иулыбнулся. Он не знал, как выглядела эта улыбка, но, должно быть, не ахкак жизнерадостно, потому что гаденыш смотался, смотался в темпе, смоталсябез оглядки. Когда Эдди Дийн убедился, что гаденыш смотался, он приготовил себедозняк. Вмазался. Уснул. Так же, как спал сейчас. Стрелок, каким-то образом пребывавший внутри сознания этого человека(человека, чьего имени он так и не узнал; холоп, которого невольникмысленно называл гаденышем, его не знал и потому ни разу не произнес),смотрел его сон, как когда-то, ребенком, до того, как мир сдвинулся сместа, смотрел спектакли… или так он думал, потому что ему никогда вжизни не довелось видеть ничего, кроме спектаклей. Если бы он когда-нибудьвидел кинофильм, он бы прежде всего подумал об этом. То, чего он не видел,он сумел выхватить из сознания невольника, потому что ассоциации былиблизкими. Но вот с именем было странно. Он узнал имя брата невольника, ноне самого невольника. Но, конечно, имена – вещи тайные, полные могущества. И имя этого человека не входило в число двух вещей, имевших значение.Одна из них была его слабость, его пристрастие к наркотикам. Другая -стальной стержень, скрытый в глубине этой слабости, как хороший револьвер,

штуку, – возразил Макдоналд. Голос у него становился все болеераздраженным. Ему хотелось не разговаривать об этом, а что-то с этимделать, принимать какие-то меры, хотя он отчетливо сознавал, что пассажирывсе еще выходят гуськом, и многие с особенным любопытством поглядывают напилотов и стюардесс, собравшихся у двери туалета. Экипаж, со своейстороны, отчетливо сознавал, что какие-либо слишком откровенные, открытыедействия могут разбудить страшный призрак террориста, который в наше времятаится в глубине сознания каждого авиапассажира. Макдоналд знал, что егоштурман и бортинженер правы, знал, что наркотик, скорее всего, упакован впластиковые пакеты, на которых остались отпечатки пальцев этого говнюка, ивсе равно он слышал, как у него в мозгу звучит сигнал тревоги. Что-то унего внутри кричало: “;Жулик! Жулик!”, словно этот малый из кресла 3-А былпароходным шулером и держал наготове полный рукав тузов. 211; Он не пытается спустить воду, – сказала Сьюзи Дуглас. –; Он даже непытается открыть краны умывальника, а то мы бы услышали, как в них хлюпаетвоздух. Я слышу что-то, но… – Уходите, – коротко приказал Макдоналд. Его взгляд скользнул поДжейн Дорнинг. – Вы тоже. Мы здесь сами справимся. Джейн повернулась, чтобы уйти; щеки ее горели. Сьюзи спокойно сказала: – Джейн его вычислила, а я заметила выпуклости у него под рубашкой.Мы, пожалуй, останемся, капитан Макдоналд. Если хотите подать на насрапорт о неподчинении командиру – подавайте. Но я хочу, чтобы вы незабывали, что можете сорвать УБН, возможно, очень крупную операцию. Их взгляды столкнулись, точно сталь с кремнем, высекая искры. Сьюзи сказала: – Мак, я летала с вами раз семьдесят-восемьдесят. Я вам добра желаю. Макдоналд еще секунду смотрел на нее, потом кивнул. – Можете остаться. Но я хочу, чтобы вы отошли на шаг назад, к кабине. Он приподнялся на цыпочки, оглянулся назад и увидел конец очереди,который как раз переходил из третьего класса во второй. Еще две минуты,ну, три. Капитан повернулся к встречающему пассажиров агенту компании, которыйстоял у люка и внимательно смотрел на них. Как видно, он понял, чтовозникли какие-то сложности, потому что достал из футляра свою переноснуюрацию и держал ее в руке.

– Так не пойдет. Предполагается, что у вас кое-что есть, столько,чтобы мне хватило на уикэнд. Предполагается, что в воскресенье вечером вымне принесете еще кое-что, и тогда я отдам вам ключ. В понедельник выотправитесь в город и при помощи этого ключа получите что-то другое. Чтоименно, я не знаю, потому как это не мое дело. Вдруг в руке гаденыша оказался маленький плоский вороненыйавтоматический пистолет. – Почему бы вам не отдать его прямо сейчас, сеньор? Я сэкономлю времяи силы, а вы спасете себе жизнь. Глубоко внутри у Эдди Дийна – хоть он и был торчком – скрывалсястальной стержень… Генри знал это; что более важно, знал это и Балазар.Поэтому Эдди и послали. Большинство из них считало, что он поехал, потомучто прочно сидит на крючке. Он знал это, и Генри знал, и Балазар тоже. Нотолько он и Генри знали, что он бы все равно поехал, даже если бы на духне переносил наркоту. Ради Генри. Балазар в своих расчетах до этого недопер, но к ебаной матери Балазара. – Почему бы тебе прямо сейчас не убрать эту штуку, гаденыш? – спросилЭдди. – Или, может, ты хочешь, чтобы Балазар прислал сюда кого-нибудьвыковырять у тебя глаза ржавым ножом? Гаденыш улыбнулся. Пистолет исчез, как по волшебству; на его местеоказался маленький конвертик. Гаденыш вручил его Эдди. – Я, знаете ли, просто пошутил. – Ну, допустим. – Увидимся в воскресенье вечером. Он направился к двери. – Я думаю, тебе лучше подождать. Гаденыш обернулся и поднял брови: – Вы думаете, я не уйду, если захочу? – Я думаю, если ты уйдешь, а товар окажется говном, меня завтра здесьне будет. И тогда ты окажешься в глубокой жопе. Гаденыш помрачнел. Он сел в единственное в номере кресло и сталждать, а Эдди вскрыл конвертик и высыпал из него немного коричневогопорошка. Вид у порошка был зловещий. Эдди взглянул на гаденыша. – Я знаю, как он выглядит, он с виду похож на говно, но это только свиду, – сказал гаденыш. – А качество отличное. Эдди оторвал листок от лежавшего на письменном столе блокнота и

– Она у него уже была, когда он летал туда, – сказал один изтаможенников другому. – Ага, 211; ответил тот. – Ты в это веришь? – А как же! – Ты и в Санта-Клауса веришь? – А как же! Я, когда еще пацаном был, с ним один раз дажесфотографировался. – Он посмотрел на Эдди. – Эдди, а у тебя есть фоткаэтой знаменитой красной полосочки до того, как ты съездил на Багамы? Эдди ничего не ответил. – Если ты в порядке, почему бы тебе не согласиться на анализ крови? -Это сказал первый таможенник, с сигаретой в углу рта. Она скурилась ужепочти до самого фильтра. Эдди вдруг разозлился R11; до белого каления. Он прислушался к тому, чтобыло внутри. 220;Валяй221;, – сразу же ответил голос, и Эдди почувствовал нечто большее,чем согласие, он ощутил что-то вроде окончательного одобрения. От этого онпочувствовал себя так же, как в детстве, когда Генри обнимал его,взъерошивал ему волосы, хлопал его по плечу и говорил: 220;Ты молоток,парень, ты только не задавайся, но ты молоток”. – Вы же знаете, что я в порядке. – Он резко встал – так резко, чтоони попятились. Он взглянул на курильщика, стоявшего к нему ближе всех. -И вот что я тебе скажу, детка, если не уберешь от моего лица этот гвоздьот гроба, я его щас у тебя вышибу. Таможенник отшатнулся. – Вы уже вычерпали до дна бак под унитазом в самолетном сортире.Едрена вошь, вы за это время могли в нем три раза все перебрать. Выперерыли все мои вещи. Я нагнулся и позволил одному из вас засунуть мне взадницу самый длинный в мире палец. Да если проверка простаты – этомедосмотр, так это было ебаное сафари. Я вниз глянуть боялся, думал,увижу, как ноготь этого мужика у меня из хера торчит. Он обвел их злым взглядом. – В жопе у меня вы побывали, в вещах моих покопались, я тут сижу водних трусах, а вы себе покуриваете да дым мне в морду пускаете. Анализакрови вам захотелось? Ладушки. Давайте сюда кого-нибудь, кто будет братьанализ. Они зашушукались. Начали переглядываться. Удивились. Забеспокоились.

есть чего стесняться, ох, есть. – Он приподнял левую руку, раздвинувбольшой и указательный пальцы примерно на полдюйма, и подмигнул ДжейнДорнинг, которая залилась ярким румянцем и мгновенно вылетела на трап, аза ней по пятам умчалась Сьюзи. ̶0;Вид-то у тебя не застенчивый, подумал капитан Макдоналд. R11; Вид-то утебя, как у кошки, которая только что добралась до сливок, вот какой утебя вид”. Когда стюардессы скрылись из вида, 3-А встал и подтянул трусы иджинсы. Потом он потянулся в кнопке спуска воды, а капитан Макдоналд сразуже оттолкнул его руку, схватил его за плечи и резко повернул к проходу.Дийр сзади запустил руку за пояс его штанов. – Не надо переходить на личности, – сказал Эдди. Тон у него быллегкий и точно соответствовал ситуации – во всяком случае, он так думал -но внутри у него все было, словно в свободном падении. Он ощущал того,другого, отчетливо чувствовал его. Другой был внутри его сознания,внимательно следил за ним, был наготове, чтобы вмешаться, если Эддифраернется. Боже милостивый, это все должно ему сниться, ведь правда? Ведьправда? – Стоять тихо, – сказал Дийр. Капитан Макдоналд заглянул в унитаз. – Говна не видать, –; сказал он и, когда штурман непроизвольно заржал,бросил на него свирепый взгляд. – Ну, знаете, как бывает, 211; сказал Эдди. – Иногда примчишься, сядешь,а окажется ложная тревога. Но я дал парочку таких залпов 211; куда тамболотному газу. Если бы вы здесь три минуты назад зажгли спичку, тут можнобыло бы рождественскую индейку зажарить. Должно быть, я что-то съел передпосадкой, так я ду… – Уберите его, – сказал Макдоналд, и Дийр, все еще держа Эдди сзадиза штаны, вытолкал его из самолета на трап, где таможенники взяли его подруки, один – с одной стороны, другой – с другой. – Але! – воскликнул Эдди. R11; А где моя сумка? И куртка? R11; О, мы как раз хотим, чтобы все ваши вещи были при вас, – сказалодин из таможенников. Его дыхание било Эдди в лицо. Изо рта у него пахломаалоксом и повышенной кислотностью. – Ваши вещи нас очень интересуют.Пошли, дружочек, пошли. Эдди все время говорил им, чтобы они не волновались, успокоились, что

ступит на трап, он станет вашим, и можете делать с ним, что хотите. – Онкивнул Дийру. – Я дам этому сукину сыну еще один шанс, а потом будемломать дверь. – Я не против, –; ответил Дийр. Макдоналд заколотил ладонью по двери туалета и заорал: – А ну, друг, выходи! Я больше просить не буду! Ответа не было. – Ладно, – сказал Макдоналд. – Поехали. Эдди смутно слышал, как старуха говорила: “Что ж, прошу прощения, чтоя вообще еще не умерла! Я, как видно, просто свалилась с катафалка!” Он разрезал уже половину клейкой ленты. Когда старуха заговорила, унего дрогнула рука, и он увидел, что по животу у него течет тоненькаяструйка крови. – Зараза! – выругался он. – Теперь ничего не поделаешь, – сказал стрелок своим хриплым голосом.- Заканчивай скорей. Или при виде крови тебе становится дурно? – Только при виде своей, – ответил Эдди. Лента начиналась у него надсамым животом. Чем выше он резал, тем хуже ему было видно. Он разрезал ещеоколо трех дюймов и чуть не порезался еще раз, когда услышал, какМакдоналд говорит таможенникам: 220;Ладно, вы, ребята, здесь и оставайтесь”. – Я могу закончить и, может, разрезать себе все до кости, – сказалЭдди, – или можешь попробовать ты. Мне не видно, что я делаю. Подбородок,блядь, мешает. Стрелок взял нож в левую руку. Рука тряслась. При виде того, какдрожит этот клинок, отточенный до самоубийственной остроты, Эдди сталоочень не по себе. – Может, я лучше сам попро… – Подожди. Стрелок устремил на свою левую руку напряженный, неподвижный взгляд.Эдди не то, чтобы не верил в телепатию, но не очень-то и верил в нее. Темне менее, сейчас он уловил нечто… нечто столь же реальное и ощутимое,как жар, пышущий от духовки. Через несколько секунд он понял, что этотакое; концентрация воли этого странного человека. “Какой же он, к черту, умирающий, если я так мощно чувствую его

Эдди все время говорил им, чтобы они не волновались, успокоились, чтоон прекрасно может идти сам, но, как он подумал позже, носки его ботиноккоснулись трапа всего раза два-три на всем расстоянии от люка до выхода ваэровокзал, где стояли еще три таможенника и с полдюжины ментов изаэропортовской охраны; таможенники ждали Эдди, а менты сдерживалинебольшую толпу, которая, пока его уводили, пялила на него глаза с испугоми жадным любопытством.4. БАШНЯ Эдди Дийн сидел на стуле. Стул стоял в маленькой белой комнатке. Этобыл единственный стул в маленькой белой комнатке. В маленькой белойкомнатке было полно народу. В маленькой белой комнатке было накурено. Эддибыл в одних трусах. Эдди хотелось курить. Остальные шесть – нет, семь -человек в маленькой белой комнатке были одеты. Эти люди стояли вокругнего, окружая его плотным кольцом. Трое – нет, четверо – из них курилисигареты. Эдди хотелось дергаться и извиваться. Эдди хотелось поводить плечамии притопывать ногами. Эдди сидел спокойно, расслабившись, и смотрел на окружавших его людейс веселым интересом, будто его не сводило с ума желание вмазаться, будтоон не сходил с ума от клаустрофобии. Причиной этому был другой в его сознании. Сперва он панически боялсяэтого другого. Теперь он благодарил Бога, что другой – здесь, с ним. Может, другой и болен, и даже умирает, но стали в нем еще хватит,чтобы одолжить немного этому перепуганному двадцатилетнему торчку. – До чего же интересная красная полоса у тебя на груди, Эдди, -сказал один из таможенников. В углу рта у него торчала сигарета. В карманеего рубашки лежала пачка сигарет. У Эдди было такое чувство, что если быон взял из этой пачки штук пять сигарет, набил бы ими рот от угла до угла,зажег бы их все и глубоко затянулся, может, на душе у него стало бы легче.- Она похожа на след от пластыря. Сдается, у тебя тут что-то былоприклеено пластырем, а потом ты вдруг решил, что хорошо бы эту штукуотодрать и избавиться от нее.

“Есть одно место, где ты сможешь все оставить, пока будешь совершатьобряд Прохождения Таможенного Досмотра, R11; сказал голос. – Надежное место.А потом, когда уйдешь отсюда, сможешь снова взять и отнести этомуБалазару”. Пассажиры начали вставать с мест, доставать вещи из ячеек наверху,пытались пристроить куда-то куртки, надевать которые, как объявили изпилотской кабины, не стоило из-за жары. Возьми куртку. Возьми сумку. А потом опять пойди в нужник. Нуж… Ах, да. В туалет. В переднем отсеке. Если они считают, что я везу марафет, они подумают, что я хочу егоскинуть. Но Эдди понимал, что это-то как раз не имеет значения. Они не станутпрямо так ломать дверь, потому что это может напугать пассажиров. И онипонимают, что невозможно спустить два фунта кокаина в самолетный унитаз ине оставить какого-то следа. Если, конечно, голос говорит правду… чтоесть какое-то безопасное место. Но как же это может быть? Не твое дело, будь ты проклят! ПОШЕВЕЛИВАЙСЯ! И Эдди зашевелился. Потому что до него, наконец, дошло, каковоположение вещей. Он не видел всего того, что было видно Роланду при еговозрасте и школе, которую он прошел – смеси пыток и точности; но ему видныбыли лица стюардесс – их настоящие лица, скрытые за улыбками иуслужливостью, с которой они подавали пассажирам чехлы с одеждой икартонки, сложенные в стенном шкафу переднего отсека. Он видел, как они тои дело украдкой бросают на него быстрые, словно удары бича, взгляды. Он достал свою сумку. Достал куртку. Дверь к трапу была открыта, ипассажиры уже шли по проходу. Дверь пилотской кабины была распахнута, итам стоял капитан… и тоже улыбался, но тоже смотрел на пассажиров всалоне первого класса, которые еще собирали вещи, взглядом нашел его -нет, прицелился в него взглядом – а потом снова отвел глаза, кивнулкому-то, взъерошил какому-то мальчугану волосы. Эдди стало холодно. Не из-за ломки. Просто холодно. И этот голос унего в голове был тут ни при чем. Холодно – иногда это бывает даже кстати.Вот только надо следить, чтобы от этого холода не превратиться в ледышку. Эдди пошел вперед, дошел до места, где, чтобы попасть к трапу, надо

Эдди оторвал листок от лежавшего на письменном столе блокнота иотделил от кучки коричневого порошка щепотку. Он потер ее в пальцах, потомвтер в небо. Через секунду он сплюнул в мусорную корзинку. – Ты что, подохнуть хочешь? Жизнь надоела? – Это все, что есть. – У гаденыша сделался еще более мрачный вид. – У меня на завтра заказан билет, 211; сказал Эдди. Это было вранье, ноон не думал, что у гаденыша хватит ума проверить. – На ТрансмировыеАвиалинии. Я это сделал по собственной инициативе, на случай, если связнойвдруг окажется такой разъебай, как ты. Я ничего не имею против. Мне такдаже легче, я не создан для такой работы. Гаденыш сидел и размышлял. Эдди сидел, собрав все силы, чтобы недвигаться. Ему хотелось двигаться; хотелось извиваться, дергать плечами ивилять бедрами, танцевать би-боп и плясать джайв, трещать суставами ичесать, где чешется. Он даже чувствовал, что его глазам все время хочетсяскользнуть к кучке коричневого порошка, хотя знал, что это – отрава. Онвмазался нынче утром, в десять; с тех пор прошло десять часов. Но если онсделает хоть что-нибудь из того, чего ему хочется, ситуация изменится:ведь смугловатый гаденыш не просто размышляет, он наблюдает за Эдди,пытается вычислить, насколько он силен. – Может, я сумею найти что-нибудь, –; сказал он наконец. – Да уж постарайся, 211; сказал Эдди. 211; Но ровно в одиннадцать я выключусвет и вывешу на двери табличку “ПРОШУ НЕ БЕСПОКОИТЬ”, и если после этогокто-нибудь постучится, я тут же позвоню дежурному и скажу: ко мне кто-толомится, пришлите охранника. –; Сука ты ебаная, 211; с безукоризненным британским выговором сказалгаденыш. – Нет, 211; сказал Эдди, – просто ты надеялся меня ебнуть. А я приехал,скрестив ноги. Так что придется тебе заявиться до одиннадцати счем-нибудь, что мне подойдет – или будешь ты не простой гаденыш, а дохлый. Гаденыш вернулся задолго до одиннадцати: он вернулся к девятитридцати. Эдди догадался, что другой товар все это время лежал у него вмашине. На этот раз порошка было чуть побольше. Он был, правда, не белый, новсе же цвета потускневшей слоновой кости, что обнадеживало, хотя и слабо.

Эдди осмотрелся и увидел, что пассажиры проверяют свои таможенныедекларации и документы, подтверждающие гражданство – считалось, что, когдалетишь из Нассау, достаточно иметь при себе водительские права и кредитнуюкарточку, на которой фигурирует один из банков США, но большинствопассажиров до сих пор брали с собой паспорта R11; и ощутил, что внутри у негоначинает туго закручиваться стальная проволочка. Он все еще никак не могповерить, что заснул, да так крепко. Он встал и пошел в туалет. Судя по ощущению, пакеты с марафетом унего подмышками лежали удобно и держались крепко, повторяя контуры егобоков, так же хорошо, как и в номере отеля, где их укрепил на Эддиамериканец с тихим и вежливым голосом, по имени Уильям Уилсон. Поокончании процедуры прикрепления человек, чье имя прославил Эдгар По(когда Эдди что-то сказал на эту тему, Уилсон только непонимающе взглянулна него), подал ему рубашку. Самую обыкновенную рубашку в узорчатуюполоску, чуть выгоревшую, какую может надеть в самолет любой студентик,возвращающийся с коротких предэкзаменационных каникул… только эта быласпециально скроена и сшита так, чтобы скрывать некрасивые выпуклости. – Перед посадкой на всякий случай проверь все еще раз, – сказалУилсон. – Но все у тебя будет в ажуре. Эдди не знал, будет ли у него все в ажуре, или нет, но у него была идругая причина воспользоваться туалетом, прежде чем вспыхнет надписьПРИСТЕГНИТЕ РЕМНИ. Несмотря на искушение – а большую часть прошлой ночиэто было даже не искушение, а отчаянная, бешеная потребность – он сумелсохранить последнюю щепотку того, что у смугловатого гаденыша хватилонахальства назвать ̶0;китайским белым”. Таможенный досмотр рейсов из Нассау был не тот, что на рейсах сГаити, или из Кинкона, или из Боготы, но все же следить было кому. И людиэти были специально обучены. Поэтому Эдди было необходимо использоватьлюбое преимущество, которое было в его возможностях. Если он сумеет выйтииз самолета, хоть немного успокоившись, хотя бы капельку, может, это-токак раз и поможет ему взять этот барьер. Он втянул ноздрями порошок, спустил в унитаз клочок бумаги, в которыйон был завернут, потом вымыл руки. “Конечно, если все пройдет хорошо, ты никогда и не узнаешь, такведь?” – подумал он. Да. Не узнает. Да ему и ни к чему будет. Возвращаясь на свое место, он увидел ту стюардессу, что раньше

Возвращаясь на свое место, он увидел ту стюардессу, что раньшепринесла ему джин с тоником, который он так и не допил. Она улыбнуласьему. Он ответил ей улыбкой, сел, пристегнул ремень, взял иллюстрированныйжурнал и стал переворачивать страницы, глядя на картинки и слова. Ни то,ни другое не производило на него никакого впечатления. Стальная проволочкавсе туже закручивалась вокруг его внутренностей, и когда надписьПРИСТЕГНИТЕ РЕМНИ наконец вспыхнула, она сделала еще два оборота изатянулась намертво. Героин подействовал R11; это доказывали сопли, которые у него потекли -но он никак не мог почувствовать этого. Единственное, что он почувствовал незадолго до посадки, был очереднойстранный провал сознания… недолгий, но несомненный. Боинг-727 заложил вираж над проливом Лонг-Айленд и пошел на посадку. Когда парень, похожий на студента колледжа, прошел в туалет первогокласса, Джейн Дорнинг в кухне второго класса помогала Питеру и Энн убиратьпоследние стаканы от напитков, которые подавали после закуски. Парень шел обратно как раз в тот момент, когда она, проходя,придержала портьеру, отделявшую второй класс от первого, и онабессознательно ускорила шаг, зацепив его своей улыбкой, заставив егоподнять глаза и улыбнуться в ответ. Глаза у него опять были зеленовато-карие. Ну ладно, пускай. Перед сном он пошел в сортир и снял их; потом опятьпошел в сортир и надел их. Да ради Бога, Джейни! Ты просто нагоняешь насебя панику, как дурочка! Вовсе нет. Она не нагоняла на себя панику, как дурочка, хотя и немогла сформулировать ничего конкретного. Он слишком бледный. Ну и что? Тысячи людей слишком бледны, включая твою собственную маму- с тех пор, как у нее забарахлил желчный пузырь. У него необыкновенно притягательные голубые глаза – может, не такиесимпатичные, как эти зеленовато-карие линзы, но безусловно оченьинтересные. Так зачем ему вся эта канитель и такие расходы? Потому что ему нравятся глаза от дизайнера. Разве этого недостаточно?

болен, хотя не понимал – чем, чувствовал, что его сейчас вырвет. Роландзнал, что, если ему понадобится, он сможет управлять телом этого человека.Он будет ощущать страдания этого тела, его будет одолеватьобезьяноподобный демон, владеющий этим человеком, но если ему понадобитсяуправлять им, он сможет. Или он сможет остаться здесь, никем незамеченный. Когда у невольника прошел приступ рвоты, стрелок прыгнул вперед – наэтот раз на самый передний план. Он очень мало понимал в этой страннойситуации, а действовать в ситуации, которую не понимаешь, значитнарываться на самые ужасные последствия, но ему было необходимо узнать двевещи – и нужда эта была так отчаянно велика, что перевешивала всевозможные последствия. На месте ли еще та дверь, через которую он вошел сюда из своего мира? И если да, то там ли еще его физическое “я”, бесчувственное,необитаемое, быть может, умирающее или уже умершее без своей внутреннейсущности, которая бездумно управляла его легкими, и сердцем, и нервами?Даже если его тело еще живо, быть может, оно проживет лишь до наступленияночи. А тогда вылезут кошмарные омары и начнут задавать свои вопросы иискать на берегу, чем бы пообедать. Он резко повернул голову, которая на миг стала его головой, и быстрооглянулся назад. Дверь все еще была на месте, позади него. Она стояла в егособственном мире, открытая, ее петли уходили в сталь этого чудногонужника. И – да – вот он лежит, Роланд, последний стрелок, лежит на боку идержит на животе перевязанную правую руку. “Я дышу, – подумал Роланд. R11; Придется мне вернуться назад ипередвинуть мое тело. Но сначала надо сделать другие дела. Дела…” Он покинул сознание невольника и отступил назад, наблюдая, ожидая,стараясь понять, знает ли невольник, что он здесь, или нет. После того, как рвота прекратилась, Эдди продолжал стоять, согнувшисьнад раковиной и зажмурившись. Вырубился на секунду. Что это было – не знаю. Оборачивался я или нет? Он ощупью нашел кран и пустил прохладную воду. Не открывая глаз, онплескал ее на лоб, на щеки.

движение, только и всего. – Ах, вон что, – сказал таксист. В некоторых кругах столь странноезаявление вызвало бы расспросы, но нью-йоркские таксисты редко задаютвопросы; вместо этого они высказываются сами R11; категорически и, какправило, величественным тоном. Большая часть этих высказываний начинаетсяфразой: “Уж этот город!”, точно эти слова – религиозная формула,произносимая перед началом проповеди… и обычно так и оказывается. Этоттаксист тоже ни о чем не спросил, а сказал: – Потому что если вы и подумали, что за нами –; хвост, то ничегоподобного. Я бы заметил. Уж этот город! Господи! Я в свое время много закем следил. Вы себе не представляете, сколько людей впрыгивают в мое таксии говорят: поезжайте вон за той машиной. Я знаю, это звучит, как в кино,правильно? Правильно. Но, как говорится, искусство имитирует жизнь, ажизнь имитирует искусство. Так бывает на самом деле! А что касается того,как оторваться от хвоста, так нет ничего проще, если знать, как этоделается. Надо… Эдди отключился от тирады таксиста, так что она стала лишь фоном, иприслушивался лишь настолько, чтобы в нужных местах кивать. Есливдуматься, то трепотня таксиста была очень забавна. Одним из хвостов былтемно-синий лимузин. Эдди догадался, что он – с таможни. Вторым был фургонс надписью на боках “Пицца Джинелли”. Там была нарисована пицца в видеулыбающейся мальчишеской мордашки, и улыбающийся мальчик облизывался, апод картинкой была подпись: “МММММ! Какая ВКУУУСНАЯ пицца!” Но какой-тоюный дизайнер-любитель, обладатель баллончика-спрэя с краской ирудиментарного чувства юмора, зачеркнул в слове “пицца” обе буквы “ц” инаписал сверху “з” и “д”. Джинелли. Эдди знал одного Джинелли; он держал ресторан под названием”Четыре Предка”. Но торговля пиццей была чисто побочным делом, так, дляотвода глаз, на радость ревизорам. Джинелли и Балазар. Они былинеразлучны, как сосиски и горчица. Согласно первоначальному плану, перед аэровокзалом должен был ждатьлимузин с водителем, готовый умчать его в один салун в центре города – тамбыла штаб-квартира Балазара. Но, разумеется, в первоначальный план невходили два часа в маленькой белой комнатке, два часа непрерывногодопроса, который вела одна группа таможенников, а вторая группа сначаласлила содержимое сантехнических баков борта 901, а потом перерыла его, ища

она слипалась в бессмысленную паутину, и большие пакеты с белым порошкомказались странными коконами), потом отбросил ее в сторону. Эдди увидел,что через тряпку, которой была замотана правая рука стрелка, просачиваетсясвежая кровь. R11; Да пошевеливайся. Послышался глухой удар. Это был не просто сильный стук в дверь. Эддиподнял глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как задрожала дверь туалета,как замигали в нем лампы. Он понял, что они ломают дверь. Он взял рубашку пальцами, ставшими, как ему показалось, слишкомбольшими, слишком неуклюжими. Левый рукав был вывернут наизнанку. Онпопытался пропихнуть его через пройму, рука у него застряла, и он выдернулее так резко, что опять вывернул рукав наизнанку. Бух, – и дверь туалета опять затряслась. – О, боги, как же ты неуклюж! – простонал стрелок и сам засунул кулакв левый рукав рубашки Эдди. Когда стрелок стал вытаскивать кулак, Эддиухватил манжету. После этого стрелок подал ему рубашку, как дворецкийподает хозяину фрак. Эдди надел ее и потянулся к нижней пуговице. – Погоди! – рявкнул стрелок и оторвал еще кусок от своей рубашки,которой оставалось все меньше и меньше. – Вытри брюхо! Эдди вытер, как сумел. Из дырочки в коже, проколотой ножом, все ещесочилась кровь. Да, клинок оказался острым. И даже очень. Он бросил на песок окровавленный лоскут рубахи стрелка и застегнулсвою рубашку. Бух! На этот раз дверь не только затряслась; она прогнулась. Взглянувсквозь проем двери на берегу, Эдди увидел, как стоявший возле раковиныфлакон с жидким мылом упал прямо на его сумку. Он хотел заправить рубашку, которая была уже застегнута (и, как нистранно, застегнута правильно) в штаны, но вдруг его осенило. Вместо этогоон расстегнул пояс. – На это нет времени! – Стрелок понял, что хочет заорать, но неможет. –; Эта дверь выдержит еще один удар, не больше! – Я знаю, что делаю, – ответил Эдди, надеясь, что это действительнотак, и шагнул назад, через дверь между двумя мирами, на ходу расстегиваяна джинсах кнопки и молнию. Спустя секунду, полную отчаяния и безнадежности, стрелок последовалза ним, миг назад – тело, страдающее и переполненное жгучей физическойболью, миг спустя – лишь холодно-спокойное ка в голове Эдди.

сколько странная. Я хочу сказать, если бы это был фильм, то не ВудиАллена, а Феллини, если вы меня понимаете. Ты тут справишься? – спросил Роланд. Будь спок. Иди, парень, ЗСД. Не понимаю. Занимайся своими делами. Ага. Ладно. Я ненадолго. И вдруг этот другой исчез. Как струйка дыма, такая жиденькая, чтолегчайший ветерок мог бы унести ее прочь. Эдди снова оглянулся, не увиделничего, кроме белых панелей с дырочками – ни двери, ни океана, ни жуткихчудовищ – и почувствовал, как у него внутри все начинает сжиматься. Теперьуже не осталось никаких подозрений, что это все-таки, может быть,галлюцинация. Наркотик исчез, и этого доказательства Эдди вполне хватило.Но Роланд как-то… помогал. С ним было легче. – Хочешь, чтобы я там картину повесил? – спросил кто-то изтаможенников. – Нет, – с тяжелым вздохом ответил Эдди. – Я хочу, чтобы вы меняотсюда выпустили. R11; Как только скажешь нам, что ты сделал с героином, – ответил другой,- или это был “снежок”? – И все началось сначала: опять двадцать пять,снова-здорово, сказка про белого бычка. Спустя десять минут – десять очень длинных минут – Роланд вдруг вновьоказался в сознании Эдди. Только что его не было – и вот он опять здесь.Эдди ощутил, что стрелок обессилен. Управился? – спросил он. Да. Извини, что так долго. – Пауза. – Мне пришлось ползти. Эдди снова оглянулся. Дверь вернулась на место, но теперь вид на тотмир в ее проеме был немного другой, и он понял, что, как здесь дверьперемещается с ним, так там она перемещается с Роландом. От этой мысли егослегка передернуло. Получалось, будто он связан с этим другим некойстранной, жутковатой пуповиной. Тело стрелка, как и прежде, беспомощновалялось перед дверью, но теперь перед глазами Эдди простиралась длиннаяполоса песка до прибрежной полосы, где, урча и жужжа, бродили чудовища.Всякий раз, как о берег разбивалась волна, они все, как одно, вздымаливверх клешни. Было похоже на толпу в старых документальных фильмах, когдаГитлер говорит речь, а все дружно вскидывают руки и орут “зиг-хайль!”,

Ты хорошо умеешь слушать. Слушать и наблюдать. – Отдайте ему его одежду, – очень недовольным тоном сказал старший.Он взглянул на Эдди. – Я не знаю, что у вас было и куда вы его дели, но явас предупреждаю: мы это выясним. Старый хрен оглядел его с ног до головы. – Вот вы здесь сидите. Сидите и чуть ли не ухмыляетесь. От того, чтовы говорите, меня не тошнит. А тошнит меня от того, что вы такое. R11; Так это вас тошнит от меня? R11; Именно так. – Вот это да, 211; сказал Эдди. – Вот это мне нравится. Я здесь сижу, вэтой комнатенке, в одном исподнем, а вокруг меня – семеро мужиков припушках, и вас от меня тошнит? Ну, мил-человек, проблема у вас серьезная. Эдди шагнул к нему. Секунду таможенник держался, но потом что-то вглазах Эдди – какой-то сумасшедший цвет, казалось, наполовину карий,наполовину голубой – заставил его против воли отступить. – ДА ПУСТОЙ Я! ПУСТОЙ, ЯСНО?! R11; заорал Эдди. – И ОТВАЛИТЕ ОТ МЕНЯ,НУ! ОТВАЛИТЕ НА ХРЕН! ОТВЯЖИТЕСЬ! Опять – молчание. Потом старший повернулся к Эдди спиной и закричална кого-то: “Вы что, не слышали, что я сказал? Принесите его одежду!” Тем дело и кончилось. – Вы думаете, что за нами хвост? – спросил таксист. Похоже, ему былосмешно. Эдди повернулся вперед. – Почему вы так решили? – Вы все смотрите в заднее окно. – Я не думаю, что за нами хвост, – ответил Эдди. Это была чистаяправда. Он этого не думал, он увидел хвосты в первый же раз, какобернулся. Хвосты, а не хвост. Ему незачем было оборачиваться, чтобы вновьи вновь убеждаться в их присутствии. В этот поздний послеполуденный часмайского дня потерять такси, в котором ехал Эдди, было бы затруднительнодаже амбулаторным пациентам лечебницы для умственно отсталых: машин наЛонг-Айлендской Эстакаде почти не было. – Я просто изучаю дорожноедвижение, только и всего.

слила содержимое сантехнических баков борта 901, а потом перерыла его, ищабольшую партию наркотиков, существование которой они тоже подозревали,такую большую, что ее невозможно было ни смыть, спустив воду, нирастворить. Когда он вышел, никакого лимузина, естественно, не было. Водителю,конечно, были даны инструкции: если челнок не выйдет из аэровокзала минуттак через пятнадцать после всех пассажиров, сваливай по-быстрому. Уводителя, конечно, хватило ума не звонить из машины по телефону, потомучто в ней стоит радиотелефон, и перехватить разговор по нему можнозапросто. Балазар, надо думать, связался кое с кем, узнал, что у Эддинеприятности, и сам подготовился к неприятностям. Балазар, может, и несомневается, что в Эдди есть стальной стержень, но при всем том Эдди какбыл наркашом, так и остался. А надеяться, что наркаш будет держаться добесконечности, не приходится. Значит, не исключена возможность, что фургон с пиццей вдругпритормозит в соседнем с такси ряду, кто-нибудь высунет из окна кабиныавтомат, и задняя стенка такси вдруг станет похожа на залитую кровью теркудля сыра. Эдди беспокоился бы сильнее, если бы его продержали не два часа,а четыре, а если бы его продержали не четыре, а шесть часов, он был быочень встревожен. Но всего два… Эдди подумал, что Балазар не усомнится,что уж два-то часа он молчал. И захочет узнать насчет товара. А настоящей причиной того, что Эдди оглядывался назад, была дверь.Она его завораживала. Когда таможенники наполовину снесли, наполовину сволокли его вниз потрапу в административный сектор аэропорта Кеннеди, он оглянулся черезплечо и увидел, что дверь – там, несомненно, неоспоримо реальная, хоть этои было невероятно; она плыла за ним на расстоянии примерно трех футов. Онвидел, как волна за волной накатывается и разбивается на песке; видел, чтотам, за дверью, начинает смеркаться. Эта дверь напоминала “загадочную картинку”, в которой замаскированокакое-то изображение; сначала ты никак, хоть умри, не можешь его увидеть,но потом, когда ты его уже углядел, то никак не можешь перестать еговидеть, как ни старайся. Дверь исчезала дважды – оба раза, когда стрелок возвращался в своймир без него, и это было страшновато: Эдди чувствовал себя, как ребенок, укоторого перегорел ночник. Первый раз это случилось во время допроса на

очень плохо зная английский язык, и стала показывать ей свои билеты. 220;Какже я найду свой самолет на Монреаль? – спрашивала она. R11; И что будет смоим багажом? Когда мне проходить досмотр R11; здесь или там?” R11; На верхней площадке трапа будет стоять агент нашей авиакомпании,который сообщит вам все необходимые сведения, мэм, 211; сказала Джейн. – Ну, уж не знаю, почему вы не можете дать мне все необходимыесведения, – возразила старушка. – На этом вашем трапе все еще полнонароду. – Проходите, пожалуйста, сударыня, не задерживайтесь, – сказалкапитан Макдоналд. – У нас тут возникла проблема. – Что ж, прошу прощения, что я вообще еще не умерла, – обиженносказала старушка. – Я, как видно, просто свалилась с катафалка. И прошествовала мимо них, задрав нос, как собака, учуявшая ещедовольно далекий костер, зажав в одной руке дорожную сумку, а в другой -папку с билетами (из нее торчало такое множество корешков посадочныхталонов, что впору было подумать, что эта леди облетела почти весь земнойшар, меняя самолеты в каждом аэропорту). – А эта дамочка, пожалуй, больше не станет летать на реактивныхлайнерах компании 220;Дельта221;, – пробормотала Сьюзи. – А мне насрать, пусть хоть у Супермена в портках летает, – ответилМакдоналд. – Она последняя. Джейн метнулась мимо них, огляделась места во втором классе, потомзаглянула в главный салон. Там никого не было. Она вернулась и доложила, что самолет пуст. Макдоналд обернулся к трапу и увидел, что сквозь толпу проталкиваютсядва таможенника в форме, извиняясь, но не давая себе труда оглядываться налюдей, которых они оттолкнули. Последней из этих людей была та самаястарушка; она уронила свою папку с билетами, бумажки рассыпались и леталивокруг, а она с пронзительными криками гонялась за ними, как рассерженнаяворона. – Ладно, – сказал Макдоналд, – вы, ребята, здесь и оставайтесь. – Сэр, мы – служащие федеральной Таможни… – Правильно, и я вас вызвал, и я рад, что вы прибыли так быстро. Атеперь вы стойте, где стоите, потому что это – мой самолет, и тип, которыйтам засел, –; один из моих пассажиров. Как только он выйдет из самолета иступит на трап, он станет вашим, и можете делать с ним, что хотите. – Он

полагать, этот умирающий – ее открыл. Сквозь проем двери Эдди был видентуалет первого класса, раковина, зеркало… а в нем – его собственноелицо, полное отчаяния, черные волосы, упавшие на лоб, на зеленовато-кариеглаза. На заднем плане он увидел стрелка, берег и парящих над ним морскихптиц, которые галдели и дрались неизвестно над чем. Эдди теребил ленту, не зная, как начать, как найти свободный конец, иего охватила растерянность и безнадежность. Так, наверное, чувствует себяолень или кролик, когда до половины перейдет шоссе и повернет голову – иоцепенеет в безжалостном ослепительном свете приближающихся фар. Уильяму Уилсону, человеку, чье имя прославил По, понадобилосьдвадцать минут, чтобы обмотать его липучкой. Чтобы открыть дверь в туалетпервого класса, им понадобится пять минут, самое большое – семь. – Мне не снять это говно, – сказал он человеку, который, шатаясь,стоял перед ним. – Я не знаю, кто ты и где я, но я тебе говорю – лентыслишком много, а времени слишком мало. Когда капитан Макдоналд, раздосадованный тем, что 3-А не реагирует наего слова, начал колотить в дверь, Дийр, второй пилот, посоветовал емубросить это дело. –; Да куда он денется? –; спросил Дийр. R11; Что он может сделать? Вунитаз сам себя спустить? Крупноват он для этого. R11; Но если он везет… R11; начал Макдоналд. Дийр, который сам не раз и не два нюхал кокаин, сказал: – Если везет, то везет много. Ему от него не избавиться. – Отключить воду, – вдруг резко приказал Макдоналд. R11; Уже, – ответил штурман (который тоже любил при случае понюхать -только не табак). – Но не думаю, чтобы это имело значение. Можнорастворить в бачке столько, сколько войдет, но сделать, чтобы его там неоказалось, невозможно. Они столпились у двери туалета, на которой издевательски светиласьнадпись ЗАНЯТО; все говорили вполголоса. “Ребята из УБН [Управление поборьбе с наркобизнесом] сольют из бачков воду, возьмут пробу – и малыйспекся”. – Он всегда сможет сказать, что кто-то заходил до него и скинул этуштуку, – возразил Макдоналд. Голос у него становился все более

такой вид, будто ты рехнулся!.. Эдди выпрямился, резко, словно от пощечины. Это был не голос Генри,но он так походил на давний голос Генри, когда они были еще пацанами,подрастали в микрорайоне “Проекты”; Генри был на восемь лет старше, асестру, которая была между ними, Эдди почти не помнил – Селину насмертьсбило машиной, когда ему было два года, а Генри – десять. Этот резкий,командирский тон слышался всякий раз, когда Генри видел, что Эдди делаеттакое, что может уложить его в длинный сосновый ящик задолго достарости… как это случилось с Селиной. Да что же это такое, едрена вошь? Ты не слышишь голосов, которых нет, – ответил голос. Нет, это неголос Генри – старше, суше… более властный. Но он похож на голосГенри… и не верить невозможно. – Это во-первых. Ты не сходишь с ума. ЯДЕЙСТВИТЕЛЬНО другой человек. Это телепатия? Эдди смутно сознавал, что его лицо абсолютно ничего не выражает. Онподумал, что в данных обстоятельствах его следовало бы за это объявитьпобедителем Академического Конкурса на Звание Лучшего Актера Года. Онпосмотрел в окно и увидел, что самолет подруливает к сектору авиакомпании”Дельта” терминала международного аэропорта Кеннеди. Я не знаю этого слова. Но вот что я знаю точно: эти две военныеженщины знают, что ты везешь… Пауза. Чувство R11; невыразимо странное R11; что призрачные пальцы роются унего в мозгу, словно он – живая картотека. …героин или кокаин. Я не могу сказать, который из них, но… недумаю, кокаин, потому что ты везешь то, чем не пользуешься, чтобы купитьто, что употребляешь. R11; Какие военные женщины? R11; тихим голосом пробормотал Эдди. Онсовершенно не сознавал, что говорит вслух. – Ты о чем, черт возьми,гово… Опять это ощущение, что ему дали пощечину… такое реальное, что онпочувствовал, как у него зазвенело в голове. Заткнись, осел проклятый! Да ладно, ладно! Ой, мама! Теперь опять ощущение роющихся пальцев. Военные стюардессы, ответил чужой голос. Ты меня понимаешь? У меня

достаточно? Нет. Незадолго до сигнала ПРИСТЕГНИТЕ РЕМНИ и последней проверки онасделала одну вещь, которой раньше никогда не делала, потому что вспомнилакрутую старуху-инструкторшу. Она наполнила красный термос горячим кофе инадела на горлышко пластмассовую крышку, не закрыв его пробкой, изавинтила крышку только на первую нитку резьбы. Сьюзи Дуглас делала последнее объявление перед посадкой, велела этимдурачкам погасить сигареты и убрать все свои вещи, которые они вынули вовремя полета, объясняла, что рейс встретят представители компании”Дельта”, напоминала, чтобы они проверили свои таможенные декларации идокументы, удостоверяющие гражданство, говорила, что сейчас придетсязабрать все чашки, блюдца и наушники. “Удивляюсь я, что нас не заставляют проверять, сухие ли у них штаны”,- рассеянно подумала Джейн. Она чувствовала, как вокруг ее внутренностей,туго их захлестнув, все крепче обвивается ее собственная стальнаяпроволочка. – Займись моей стороной, R11; сказала Джейн, когда Сьюзи повесиламикрофон. Сьюзи взглянула на термос, потом в лицо Джейн. – Джейн? Тебе плохо? Ты вся белая, как… – Мне не плохо. Займись моей стороной. Объясню, когда вернешься. -Джейн бросила короткий взгляд на откидные сиденья рядом с левым выходом. -Я не хочу выпускать из рук оружия. – Джейн… – Обслужи мою сторону. – Ладно, – сказала Сьюзи. – Ладно, Джейн. Не проблема. Джейн Дорнинг села на ближайшее к проходу откидное сиденье. Онадержала термос в руках и не притрагивалась к ремням безопасности. Онахотела держать термос наготове, а для этого были нужны обе руки. “Сьюзи думает, я чокнулась”. Джейн надеялась, что и вправду чокнулась. ̶0;Если капитан Макдоналд совершит жесткую посадку, у меня все рукибудут в пузырях”. Она пойдет на этот риск. Самолет снижался. Человек в кресле 3-A, человек с двухцветными

все же цвета потускневшей слоновой кости, что обнадеживало, хотя и слабо. Эдди попробовал на вкус. Как будто ничего. По правде говоря, дажебольше, чем ничего. Вполне прилично. Он свернул бумажную трубочку и втянулпорошок ноздрями. – Ну, значит, до воскресенья, –; бодро сказал гаденыш, поспешновставая. – Обожди, 211; сказал Эдди, словно это у него в кармане лежал пистолет.В некотором роде так оно и было. Его пистолет назывался Балазар. Вудивительном нью-йоркском мире наркотиков Эмилио Балазар был важнойшишкой, орудием крупного калибра. – Обождать? – Гаденыш обернулся и уставился на Эдди так, будто думал,что тот сошел с ума. R11; Чего ждать-то? R11; Да я, собственно, о тебе беспокоюсь, – ответил Эдди. – Если мне оттого, что я сейчас задвинул, станет по-настоящему плохо, то бизнес нашотменяется. Если я загнусь, то он, конечно, отменяется. Но если мне толькомалость похужеет, то я тебе, может, и дам еще один шанс. Знаешь, как всказке про того огольца, что потер лампу и вышли ему три желания. – От этого тебе не похужеет. Это – “китайский белый”. R11; Если это “китайский белый”, 211; сказал Эдди, – то я – Дуайт Гуден. – Кто? – Неважно. Гаденыш сел. Эдди сидел у письменного стола, на котором рядом с нимлежала кучка белого порошка (коричневое говно он уже давно спустил всортир). В телевизоре, благодаря любезности компании NTBS и здоровеннойтарелке антенны спутниковой связи на крыше отеля “Акинас”, “Металлисты”давали жару 220;Молодцам221;. Эдди испытывал слабое ощущение покоя, исходившее,казалось, из глубины его сознания… вот только на самом-то деле, как онузнал из медицинских журналов, оно исходило из пучка нервов у основанияпозвоночника – места, где локализуется героиномания, вызывающаяпатологическое утолщение нервного отдела. 220;Хочешь по-быстрому вылечиться? – спросил он однажды Генри. – Сломайсебе позвоночник. Ноги у тебя работать перестанут, палка – тоже, но зато сиглы тут же слезешь”. Генри это не показалось смешным. По правде говоря, Эдди это тоже не казалось таким уж смешным. Еслиединственный способ избавиться от сидящей на тебе верхом обезьяны состоит

которого перегорел ночник. Первый раз это случилось во время допроса натаможне. Мне придется уйти. –; Голос Роланда отчетливо прорезался сквозьочередной вопрос, который ему задавали. – Всего на несколько минут. Небойся. Почему? – спросил Эдди. R11; Почему тебе придется уйти? R11; Что случилось? R11; спросил его один из таможенников. R11; У тебя вдругсделался испуганный вид. Эдди и вправду вдруг почувствовал, что испугался, но чего именно -этому придурку все равно было бы не понять. Он оглянулся назад, через плечо, и таможенники тоже обернулись. Онивидели только голую белую стену, обшитую белыми панелями с высверленнымидля приглушения звука дырочками; а Эдди видел дверь, как обычно – нарасстоянии трех футов (теперь она была вмонтирована в стену этой комнаты -запасный выход, который не мог видеть никто из допрашивающих). Но он виделне только дверь. Он видел, как из волн выходят чудища, чудища, словносбежавшие из фильма ужасов, где эффекты немного более натуральны, чемхотелось бы зрителю, настолько натуральны, что реальным кажется все. Онибыли похожи на омерзительную и страшную помесь креветки, омара и паука.Они издавали какие-то странные, жуткие звуки. – Что, Эдди, ломать начало? – спросил один из таможенников. -Мерещится, что по стене букашки-таракашки ползают? Это было так близко к истине, что Эдди чуть не рассмеялся. Затотеперь он понял, почему этому Роланду пришлось уйти: сознание Роланда было- по крайней мере, в данный момент – в безопасности, но эти твариприближались к его телу, и Эдди подозревал, что если Роланд в ближайшеевремя не уберет его с того места, где оно находится сейчас, то очень можетбыть, что вскорости ему будет некуда вернуться – никакого тела неостанется. Внезапно он словно услышал, как Дэвид Ли Рот распевает во все горло:”О, у меняааа… нет никогооо…”, и тут он действительно рассмеялся. Онне мог удержаться от смеха. – Что это тебя так рассмешило? – спросил тот таможенник, чтоинтересовался, не видит ли он букашек-таракашек. – Вся эта ситуация, – ответил Эдди. – Хотя она не столько смешная,сколько странная. Я хочу сказать, если бы это был фильм, то не Вуди

отодрать и избавиться от нее. – У меня на Багамах сделалась аллергия, – сказал Эдди. – Я ж вамговорил. В смысле, мы уже несколько раз все это проговаривали. Я пытаюсьне терять чувства юмора, но мне это дается все труднее. 211; Заебись ты со своим чувством юмора, – яростно сказал другойтаможенник; этот тон был знаком Эдди. Такой тон делался у него самого,когда ему случалось полночи на холоду прождать сбытчика, а тот так и непоявлялся. Потому что эти мужики тоже были наркашами. Единственная разницазаключалась в том, что для них наркотой были такие, как он и Генри. – А как насчет дырки у тебя в пузе? Она-то у тебя откуда, Эдди? А? -третий таможенник показывал на то место, куда Эдди ткнул себя ножом.Кровь, наконец, унялась, но там еще был темно-красный застывший пузырек,который, казалось, лопнет сразу же – только тронь. Эдди показал на красный след от клейкой ленты. – Чешется, –; сказал он. Это была правда. – Я в самолете заснул – еслине верите мне, спросите стюардессу… – Чего бы это мы тебе не верили, Эдди? – Не знаю, 211; сказал Эдди. – Много вы видели контрабандистов, которыедрыхнут, когда везут товар? – Он секунду помолчал, чтобы они моглизадуматься об этом, потом вытянул вперед руки. Некоторые ногти былиобгрызаны, другие – обломаны. Он когда-то сделал открытие: в подходнякелюбимым лакомством вдруг становятся собственные ногти. – Я все времястарался сдерживаться, не чесаться, но, как видно, пока спал, здороворазодрался. – Или пока торчал. Это может быть след укола. – Эдди было ясно, чтони один из них так не думает. Если ширнуться так близко к солнечномусплетению (а оно для нервной системы 211; что панель управления), то большетебе уже никогда не придется ширяться. – Дайте передохнуть, – сказал Эдди. –; Вы ко мне так близкопридвинулись, что я уж думал 211; взасос целовать меня собрались. Не торчаля, и вы это знаете. На лице третьего таможенника выразилось отвращение. – Для невинного ягненочка, Эдди, ты что-то уж очень много знаешь пронаркоту. – Чего я не набрался из “Майами Вайс”, то прочел в “Ридерз Дайджест”.А теперь скажите мне правду – сколько раз мы еще будем в этом копаться?

которые изменяют цвет глаз. Он ходил в туалет. Он пробыл там так долго,что она забеспокоилась, не укачало ли его – он был какой-то мутно-бледный,так выглядят люди, когда им нехорошо. А он просто снимал контактные линзы,чтобы они не мешали ему спать. Вполне разумно. “Может быть, вы что-то почувствуете, – послышался ей вдруг голос изее собственного, не столь далекого прошлого. – Словно что-то чуть-чутькольнет. Может быть, вам покажется, что что-то самую чуточку не так”. Цветные контактные линзы. Джейн Доринг лично знала не менее двадцати пяти человек, носившихконтактные линзы. Большинство из них работало на этой же авиалинии. Никтоникогда ничего такого не говорил, но, как она полагала, одной из причинмогло быть чувство (которое испытывали они все), что пассажирам неприятновидеть кого-то из экипажа самолета в очках – это их слегка пугало. Из всех этих людей она знала, пожалуй, четырех, носивших цветныелинзы. Обычные контактные линзы стоят дорого; цветные – баснословнодорого. Все знакомые Джейн, кто не пожалел потратить такие деньги, былиженщины; и все они уделяли своей внешности необычайно много внимания. 220;Ну и что? Мужики тоже могут заботиться о своей внешности. А почемубы и нет? Он интересный”. Нет. Нисколько. Симпатичный – пожалуй, но не более того, да и досимпатичного-то он с этой своей бледностью еле дотягивает. Так почемуцветные линзы? Пассажиры самолетов часто боятся летать. В мире, где угоны самолетов и контрабанда наркотиков стали обыденнымявлением, персонал авиалиний часто боится пассажиров. Голос, вызвавший к жизни, эти мысли, принадлежал инструкторшеавиашколы, крутой старухе, выглядевшей так, словно она летала еще напочтовых рейсах Уайли. Голос говорил: “Не отмахивайтесь от своихподозрений. Даже если вы забудете все остальное, чему вас здесь научили, отом, как управляться с потенциальными или действительными террористами,помните вот что: не отмахивайтесь от своих подозрений. Иногда вам можетдостаться экипаж, который на отчете будет говорить, что у них ничеготакого и в мыслях не было, пока этот малый не выхватил гранату и несказал, мол, бери левей, на Кубу, а то щас все, сколько вас здесь есть,через сопло повылетаете. Но в большинстве случаев в нем окажутся два-тричеловека – большей частью из обслуги (а меньше, чем через месяц, это

Самолет снижался. Человек в кресле 3-A, человек с двухцветнымиглазами и белым лицом, вдруг нагнулся и вытащил из-под сиденья своюдорожную сумку. “Вот оно, – подумала Джейн. – Вот тут-то он и достанет гранату илиавтомат, или какая там у него еще пакость”. И как только она это увидит, в ту же самую секундочку она сорвет стермоса, который держит чуть дрожащими руками, красную пластмассовуюкрышку, и в проходе борта 901 авиакомпании 220;Дельта221; начнет кататься пополу один очень даже изумленный Друг Аллаха, а с ошпаренного лица у негобудет облезать кожа. 3-А расстегнул на сумке молнию. Джейн приготовилась. Стрелок подумал, что этот человек – невольник он или не невольник -по части изящного искусства выживания, пожалуй, обскакал всех остальныхмужчин, которых он видел в этом воздушном вагоне. Остальные были большейчастью жирными, но даже и те, кто, казалось, был более или менее в форме,тоже выглядели открытыми, ненастороженными, у них были лица избалованных изаласканных детей, лица людей, которые в конце концов будут драться, ноперед этим почти до бесконечности будут ныть; им можно выпустить кишкитак, что они на башмаки вывалятся 211; и на лицах у них перед смертьюотразится не ярость, не мука, а тупое удивление. Невольник – лучше… но все же недостаточно хорош. Совсемнедостаточно. “Военная женщина. Она что-то заметила, что – не знаю, но заметила,что что-то неладно. Она обратила на него внимание, не так, как на других”. Невольник сел. Посмотрел на книгу в мягкой обложке, которую мысленноназывал “Шур-гнал”, хотя, что это за Шур и куда он кого гнал, Роланду былопредельно безразлично. Стрелок не хотел смотреть на книгу, хотя вещь этобыла, конечно, удивительная; он хотел смотреть на женщину в военной форме.Желание выдвинуться на передний план и начать управлять невольником былоочень сильно. Но он сопротивлялся ему… по крайней мере, пока. Невольник куда-то ездил и получил там снадобье. Не то снадобье, какоенужно ему самому, и не то, которое могло бы помочь исцелить больное телострелка, но то, за которое люди платят уйму денег, потому что оно

Теперь воздушный вагон ехал по длинной дороге, по-видимому, бетонной,одной из многих. Стрелок в основном следил за военными женщинами, но краемглаза видел, как по некоторым другим дорогам движутся другие воздушныевагоны. Одни ехали медленно, неуклюже, другие мчались с неимовернойскоростью, не как вагоны, а как выстреленные пули или снаряды – готовилисьпрыгнуть в воздух. Каким бы отчаянным ни стало сейчас его положение, частьего сознания испытывала сильнейшее желание выдвинуться вперед и повернутьголову, чтобы увидеть, как эти экипажи уходят в небо. Они были сделаныруками человека, но казались такими же легендарными, как истории о ВеликомПернатце, жившем некогда, как рассказывали, в далеком (и, надо полагать,мифическом) королевстве Гарлан – может быть, даже более легендарными,просто потому, что эти были созданы человеком. Женщина, которая принесла ему бопкин, расстегнула ремни (а ведь непрошло и минуты, как она их застегнула) и подошла к какой-то маленькойдвери. 220;Здесь сидит возница”, – подумал стрелок, но когда дверь открыласьи она вошла, Роланд увидел, что для управления воздушным вагоном нужны,по-видимому, три возницы, и даже короткого взгляда ему хватило, чтобыпонять, почему: насколько он успел заметить, там был чуть ли не миллионвсяких ручек, циферблатов и огоньков. Невольник смотрел на все, но ничего не видел – Корт сначала высмеялбы его, а потом прошиб бы им ближайшую стену. Сознание невольника былополностью поглощено мыслями о том, чтобы выхватить сумку из-под сиденья илегкую куртку из ячейки над головой… и пройти предстоящее емумучительное испытание R11; обряд Прохождения Таможенного Досмотра. Невольник не видел ничего; стрелок видел все. “Женщина думала, что он – вор или безумец. Он – а может быть, не он,а я, да, это очень возможно – сделал что-то такое, что заставило ее такподумать. Потом она перестала так думать, а потом опять начала, из-завторой женщины… только теперь, по-моему, они точно знают, в чем дело.Они знают, что он хочет попытаться профанировать обряд”. И тут он мгновенно, как в свете молнии, увидел всю остальную частьсвоей проблемы. Во-первых, она не сводилась лишь к тому, чтобы забратьпакеты в его мир, как он забрал монету; монета не была приклеена к телуневольника клейкой веревкой, которую невольник много раз обмотал вокругверхней части своего туловища, чтобы мешочки плотно прилегали к коже икрепко держались. Невольник не обратил внимания на исчезновение одной из