Медицина – Здоровье для всех

уверен, что она проснется, но Роланд лучше разбирался, что и как. Он подстрелил омара, Эдди развел огонь, и они поели, оставив порциюОдетте на утро. Затем состоялся разговор, и Эдди сказал нечто такое, что вдругвозникло перед Роландом подобно внезапной вспышке молнии. Это озарениебыло чересчур ярким и чересчур кратким, чтобы постичь все в полной мере,но Роланд увидел немало – так порой счастливый удар молнии позволяетразличить очертания местности. Он мог бы поделиться с Эдди уже тогда, но не стал, понимая, чтодолжен быть для юноши Кортом, у Корта же вид ученика, залившегося кровьюпосле неожиданного и болезненного удара, вызывал всегда один и тот жеотклик: “Дитя не разумеет, что есть молоток, покамест, забивая гвоздь, нерасплющит себе палец. Встань, червь, и прекрати скулить! Ты позабыл ликсвоего отца!” И Эдди уснул, хотя Роланд велел ему быть начеку, а сам Роланд,уверившись, что его спутники спят (он подождал подольше, полагая, чтоВладычица способна на коварство), перезарядил револьверы, вложив вбарабаны стреляные гильзы, отстегнул револьверные ремни (это причинило емумгновенную острую боль) и положил их рядом с Эдди. Потом он стал ждать. Час, два, три. В середине четвертого часа, когда его усталое, сжигаемое жаром телосилилось уплыть в дремоту, он скорее почувствовал, чем увидел, чтоВладычица проснулась, и сам также полностью очнулся от сна. Он видел, как она перевернулась. Не спускал с нее глаз, пока она,впиваясь скрюченными пальцами в песок и подтягиваясь, подбиралась к томуместу, где лежали портупеи. Внимательно пронаблюдал, как она вытащила изкобуры револьвер, подползла поближе к Эдди и замерла, вскинув голову ираздувая ноздри – эта женщина не просто нюхала воздух, она пробовала его. Да. Это ее он привез с той стороны. Когда она глянула в его сторону, он не просто притворился спящим,потому что она почуяла бы надувательство; он уснул. Ощутив, чтопристальный взгляд куда-то переместился, стрелок стряхнул сон и вновьприоткрыл один глаз. Он увидел, что женщина медленно поднимает револьвер(проделывая это с меньшим напряжением, чем выказал Эдди, когда в первыйраз взял оружие при Роланде), направляет в голову Эдди… и медлит с

себе, как о более справедливом и беспристрастном человеке. Поэтомупожалуйста примите мои извинения, Эдди. – С одним условием. 211; С каким? 211; она опять едва заметно улыбалась. Хорошо. Эддинравилось, когда удавалось заставить ее улыбнуться. R11; Дайте этому побольше шансов. Такое вот условие. 211; Дать побольше шансов чему? 211; В голосе Одетты звучало легкоеизумление. Возможно, от подобной нотки в голосе у кого-нибудь другого,Эдди почувствовал бы, что получил по макушке и ощетинился бы, но с Одеттойдело обстояло иначе. В ее устах это не звучало обидно. От нее, думал Эдди,не страшно услышать что угодно. – Есть и третий вариант. Все это происходит на самом деле. То есть…- Эдди откашлялся. –; Я не слишком силен во всякой философской дряни, или вэтой… ну, знаете… метаморфозике или как там эта чертовня называется… – Вы имеете в виду метафизику? – Может быть. Не знаю. Наверное. Зато я знаю: нельзя зацикливаться натом, что не веришь собственным чувствам. Да что там, если вашесоображение, будто все это сон, верно230; – Я не говорила сон… – Что бы вы ни говорили, сводится все к одному, правда? К ложнойреальности. Если секундой раньше в голосе Одетты и звучала еле различимаяснисходительность, теперь она исчезла. – Возможно, Эдди, философия с метафизикой – не ваша епархия, но вшколе, должно быть, вы были страшным спорщиком. – Отродясь не состоял в дискуссионном клубе. Это для голубых,страхолюдин да ботанов. Вроде шахматного кружка. Как понять – епархия? Счем это едят? – Ничего особенного. То, в чем хорошо разбираешься. Лучше вы мнеобъясните. Что такое голубые? Эдди некоторое время смотрел на нее, потом пожал плечами. – Гомики. Петухи. Неважно. Обмениваться словечками можно до вечера -толку-то что? Я другое пытаюсь сказать: если все это сон, он может бытьмоим, а не вашим. Может, вы – плод моего воображения. Улыбка Одетты дрогнула. – Вы… вас не били по голове.

Это был мир Эдди Дийна, но в остальном это была только сумятицаогней, людей и предметов – такого множества предметов, какого он никогда вжизни не видел. Судя по виду предметов, они предназначались для дам и быливыставлены на продажу. Некоторые – под стеклом, некоторые были разложенысоблазнительными стопками и рядами. Все это имело не больше значения, чемдвижение, когда этот мир тек перед ним мимо краев дверного проема. Двернымпроемом были глаза Владычицы. Роланд смотрел ими точно так же, как раньшесмотрел глазами Эдди, когда Эдди шел по проходу в небесном вагоне. А вот Эдди был словно громом поражен. Револьвер в его руке задрожал ичуть опустился. Стрелок мог бы без труда отобрать его у Эдди, но не стал.Он просто стоял спокойно. Этому трюку он научился давным-давно. Теперь картина, открывавшаяся за дверью, резко повернулась; у стрелкаот таких поворотов кружилась голова, а Эдди этот стремительный повороткак-то странно успокоил. Роланд никогда не видел ни одного кинофильма.Эдди видел тысячи, и то, на что он сейчас смотрел, было похоже на один изпроездов камеры, как в “Хэллоуине” или в 220;Сиянии221;. Он даже знал, какназывается аппарат, которым делают такие съемки. “Стеди-Кэм”, вот как. – И в “Звездных войнах” тоже, – пробормотал он. – Звезда Смерти.Офигительная штука, помнишь? Роланд посмотрел на него и ничего не сказал. В том, что Роланд воспринимал, как дверной проем, а Эдди уже началсчитать неким волшебным киноэкраном, в который при определенных условияхможно было войти – так, как в “Пурпурной розе Каира” тот малый просто взялда сошел с экрана в реальный мир – показались руки. Темно-коричневые руки.Паскудное кино. До этой минуты Эдди не понимал, насколько паскудное. Вот только по ту сторону двери, через которую он смотрел, этот фильмеще не сняли. Это был Нью-Йорк, правильно, – самый звук клаксонов такси,даже такой слабый и глухой, каким-то образом доказывал это 211; и какой-тонью-йоркский универмаг, куда он однажды заходил, но все было… было… – Старше, – пробормотал он. 211; До твоего когда? 211; спросил стрелок. Эдди взглянул на него и коротко хохотнул. – Ага. Можно и так сказать, правильно. R11; Хелло, мисс Уокер, – осторожно сказал женский голос. Картина вдвери скользнула вверх так внезапно, что даже у Эдди слегка закружилась

Роланд ощутил странную душевную раздвоенность, но пока не имел возможностизадуматься над этим. Развернув кресло, он принялся толкать его вперед. Замелькали, убегаяназад, полки. Люди отскакивали в стороны. Детта упустила сумочку; оттуда,оставляя на полу широкий след, хлынули украденные сокровища, посыпалисьдокументы. Заскользив на цепочках поддельного золота и футлярчиках сгубной помадой, толстопузый с размаху сел на пол. “Вот говно!” – в бешенстве подумал Хэлворсен, и его рука на мигзарылась под спортивную куртку, где в кобуре лежал пистолет тридцатьвосьмого калибра. Затем к Джимми вновь вернулась способность мыслитьздраво. Он брал не торговца наркотиками, не вооруженного грабителя, аувечную черномазую дамочку в инвалидном кресле. Она катила так, точно вмагазине шли какие-то хулиганские гонки, и все равно оставалась черномазойувечной бабой, не больше. Что тут будешь делать, стрелять? То-то был быкласс! И кстати, куда это она навострилась? Проход заканчивался тупиком,двумя примерочными. Джимми с трудом поднялся, потирая ноющий зад, и, слегка прихрамывая,продолжил погоню. Инвалидное кресло пулей влетело в примерочную. Дверь захлопнулась,едва пропустив за порог рукоятки, приделанные сзади к спинке кресла. “Тут ты и попалась, стерва, – подумал Джимми. – Ну, нагоню же я натебя страху, мало не покажется. Пусть у тебя дети-сироты, пусть жить тебеосталось всего год – насрать. Обижать – не обижу, но встрясочку, детуля, ятебе устрою”. Обогнав дежурного по этажу, Хэлворсен первым подскочил к примерочной,с грохотом вышиб дверь плечом – и оказалось, что там пусто. Ни негритянки. Ни инвалидной коляски. Вообще ничего. Джимми вылупил глаза на дежурного. – В другой! – завопил тот. – В другой! Не успел Джимми двинуться с места, как дежурный высадил дверь второйпримерочной. Раздался пронзительный визг, и какая-то женщина в нижней юбкеи лифчике прикрыла грудь скрещенными руками. Очень белая и совершенно

что не оставляло и тени сомнения: Джордж просто великолепно переноситувиденное. А в глухой предутренний час он очнулся от отвратительногокошмара, в котором на крышке обугленного чемодана лежала голова, только неплюшевого мишки, а матери Джорджа; голова открыла глаза, и оказалось, чтоони превратились в угольки, в вытаращенные, ничего не выражающиепуговичные гляделки игрушечного медвежонка; рот раскрылся, показав пенькисломанных зубов (до того, как на последнем подходе в “Трай-Стар” угодиламолния, на их месте красовались коронки), и мать прошептала: “Ты не смогспасти меня, Джордж, мы на всем экономили ради тебя, откладывали для тебяденьги, во всем себе отказывали, отец уладил передрягу с той девицей, А ТЫВСЕ РАВНО НЕ СМОГ МЕНЯ СПАСТИ, БУДЬ ТЫ ПРОКЛЯТ”; Джордж проснулся,пронзительно крича, и смутно осознал, что кто-то колотит в стену, но ктому времени он уже спешно мчался в туалет и едва успел принять передфаянсовым алтарем коленопреклоненную позу кающегося грешника, как обедскоростным лифтом прибыл наверх. Он приехал спецдоставкой – горячий,дымящийся, еще хранящий запах переработанной индейки. Джордж стоял наколенях, глядя в унитаз на куски полупереваренной индюшатины, на морковь,нисколько не утратившую свою первоначальную флюоресцентную яркость, и вголове у него большими красными буквами полыхало: ХВАТИТ. Именно так: ХВАТИТ. Он намеревался выйти из костоправного дела, ведь ХВАТИТ – ЗНАЧИТ, ХВАТИТ. Джордж собирался бросить свое занятие, ибо девизом Лупоглаза[Лупоглаз - герой американского мультсериала, известен примитивнойфилософией] было: “Вот все, что мне под силу стерпеть, но больше терпежумоего нету”, а Лупоглаз – в полном порядочке, как в танке. Джордж спустил воду, вернулся в постель и почти мгновенно уснул; апроснувшись, обнаружил, что по-прежнему хочет быть врачом; знать этонаверняка было чертовски здорово и, может быть, стоило всей программы, какее ни называй – “Дорога скорой помощи”, “Ведро крови” или “Волшебная силаискусства”. Он по-прежнему хотел быть врачом. У Джорджа была знакомая вышивальщица. Заплатив этой даме десятку (согромным трудом выкроенную из бюджета), он вскоре получил небольшую

и лифчике прикрыла грудь скрещенными руками. Очень белая и совершенноопределенно не увечная женщина. – Извиняюсь, – выговорил дежурный, чувствуя, как лицо заливает жаркийбагрянец. – Пошел вон, извращенец! –; крикнула женщина в лифчике и нижней юбке. – Да, мэм, – сказал дежурный по этажу и закрыл дверь. В Мэйси покупатель был всегда прав. Дежурный по этажу посмотрел на Хэлворсена. Хэлворсен посмотрел на него. – Что за черт? – спросил Хэлворсен. – Она туда заехала или нет? – Заехала. – Ну, так где она? Дежурный только головой помотал. 211; Пошли обратно, ликвидируем бардак. R11; Прибирайся сам, – ответил Джимми Хэлворсен. – А мне кажется, будтоя только что разгрохал жопу на девять кусков. – Он умолк. – По правдеговоря, мил-человек, я к тому же крайне сконфужен. Едва стрелок услышал, как дверь примерочной громко захлопнулась заним, он в тот же миг развернул инвалидное кресло в тесной кабине напол-оборота, отыскивая дорогу. Если Эдди выполнил свою угрозу, выходдолжен исчезнуть. Но дверь была открыта. Вращая колеса инвалидного кресла, Роландпровез в нее Владычицу Теней.3. ОДЕТТА НА ДРУГОЙ СТОРОНЕ Пройдет совсем немного времени, и Роланд будет думать: 220;Любая другаяженщина, калека или нет, которую внезапно в толчки погонит по проходуторгового центра, где она занималась своим делом (бессмысленным, еслиугодно), чужак, окопавшийся у нее в голове; погонит и под раздающиеся заспиной чьи-то надсадные крики “Стой!” впихнет в тесную комнатушку, затемвдруг развернет и примется заталкивать туда, куда по законам реальности

Стрелок ощутил некий глухой стыд, но повторил только: – По крайней мере, пока что с этой частью твоей жизни покончено. – Да ну? 211; сказал Эдди. – Ну, а у меня, Роланд, есть для тебякое-какие новости. Я же ведь знаю, что станет с твоим настоящим телом,когда ты пройдешь туда, в ее голову. Знаю, потому как уже видел. Мне твоиревольверы ни к чему. Я тебя, друг ты мой, и так ухватил сам знаешь зачто. Ты можешь даже повернуть ее голову, как поворачивал мою, и следить,что я буду делать с остальной частью тебя, пока ты будешь состоять толькоиз своего треклятого ка. Мне бы хотелось подождать, пока начнетсмеркаться, и оттащить тебя поближе к воде. Тогда ты бы смог полюбоваться,как омары хавают остальную часть тебя. Но, может, ты слишком спешишь, иэто не получится. Эдди помолчал. И скрежещущий звук разбивающихся волн, и ровный,гулкий вой ветра казались очень громкими. – Так что я думаю просто перерезать тебе горло твоим же ножом. – И навсегда закрыть эту дверь? – Ты ж говоришь, что с этой частью моей жизни покончено. И ты нетолько про наркоту. Ты про Нью-Йорк, про Америку, про мое время, про все.А если так, то я хочу покончить и с этой частью тоже. Пейзажи здесьхреновые и компания говенная. Бывают моменты, Роланд, когда по сравнению стобой даже Джимми Сваггарт кажется почти нормальным. – Впереди – великие чудеса, – сказал Роланд. – Необычайныеприключения. Более того, впереди – великая цель и возможность восстановитьтвою честь. И еще одно. Ты мог бы стать стрелком. В конце концов, необязательно мне быть последним. В тебе есть задатки стрелка, Эдди. Я этовижу. Я это чувствую. Эдди расхохотался, хотя слезы уже текли у него по щекам. – Вот здорово! Ну прям здорово! Самое оно! Мой брат Генри – он былстрелком. Было это дело в стране под названием Вьетнам. Для него это былопросто великолепно. Жаль, Роланд, не видал ты его, когда он торчал какследует. Он сам, без помощи, до блядского сортира дойти не мог. А если егонекому было отвести, он просто сидел у ящика и смотрел соревнования поборьбе и делал все в штаны, на хуй. Быть стрелком – отличная штука. Мойбрат был наркашом, а у тебя шарики за ролики на хрен зашли. – Быть может, твой брат не имел четкого представления о чести. – Может, и так. Мы, в “Проектах”, не всегда четко представляли себе,

– Вы так делали? – Господи Иисусе, нет. Мой профиль – героин. Я ведь уже рассказывал. – Вы не похожи на наркомана, 211; заметила Одетта. Эдди и в самом деле чувствовал себя великолепно – если оставить безвнимания предательский запах, поднимавшийся от его тела и одежды (молодойчеловек получил возможность ополоснуться – и ополоснулся, простирнутьодежду – и простирнул, но без мыла ни одно, ни другое нельзя было сделатькак следует). Волосы юноши (когда в его жизнь ступил Роланд, они быликороткими – “так лучше проходить таможню, голуба”… ну и классной жехохмой это обернулось!) пока еще сохраняли сносную длину. Каждое утро онбрился острым лезвием ножа Роланда, поначалу робко, но все более смело.Когда Генри отправлялся во Вьетнам, Эдди был слишком юн, чтобы бритьесоставляло часть его жизни, R11; впрочем, тогда оно и Генри обременяло не Богвесть как; бороду брат так и не отрастил, но иногда проходило днятри-четыре, прежде чем ворчанье ма заставляло его “скосить жнивье”. Однаковернувшись, Генри оказался просто помешанным на бритье (так же ревностноон относился к нескольким другим вещам: припудриванью ног присыпкой последуша, чистке зубов по три-четыре раза на дню с последующим полосканиемрта, к непременному аккуратному складыванью одежды). Таким же фанатиком онсделал и Эдди. Щетина выкашивалась каждое утро и каждый вечер, и теперьэта привычка глубоко сидела в Дийне-младшем вместе со всем прочим, чему оннаучился у Генри. Включая, разумеется, и то, для чего требовалась игла. 211; Чересчур чистенький? 211; усмехаясь, спросил молодой человек. 211; Чересчур беленький, – коротко ответила она, после чего на мгновениеумолкла, сурово глядя на море. Эдди тоже молчал. Если и можно былокак-нибудь остроумно возразить, он не знал, как. – Простите, – сказала Одетта. – Это было очень зло, оченьнесправедливо и очень на меня непохоже. – Да ладно. – Нет. Это все равно, как если бы белый сказал человеку с оченьсветлой кожей что-нибудь вроде “Матерь божья, никогда б не догадался, чтоты черномазый”. – Вам нравится думать, что вы более справедливы, 211; сказал Эдди. – Я бы сказала, то, что нам нравится думать о себе, и то, каковы мына самом деле, редко совпадает. Впрочем, согласна – мне нравится думать осебе, как о более справедливом и беспристрастном человеке. Поэтому

– Ну, как бы там ни было, свадьбу я, по крайней мере, не испортила.Неприятность произошла, когда мы пешком возвращались на станцию. Мыпереночевали у подруги Тети Синьки, а утром отец вызвал такси. Таксиприехало почти сразу, но когда шофер увидел, что мы 211; цветные, то укатил,да так быстро, точно у него полыхала голова и уже занималось мягкое место.Подруга Тети Синьки еще раньше ушла на вокзал с нашим багажом – багажабыла уйма, ведь мы собирались провести неделю в Нью-Йорке. Помню, отецсказал, что ждет – не дождется, чтобы увидеть, как засияет моя мордашка,когда в Центральном Парке пробьют часы и зверюшки затанцуют. До станции,сказал он, спокойно можно дойти пешком. Мать мигом согласилась 211; отличнаямысль, тут не больше мили; будет очень приятно размять ноги после того,как мы уже просидели три дня в одном поезде и еще полдня просидим вдругом. Отец отозвался R11; да, к тому же погода великолепная… но, кажется,я и в пять лет понимала – отец в бешенстве, они с мамой боятся вызватьдругое такси, поскольку опять может произойти то же самое. И мы зашагали по улице. Я шла у внутреннего края тротуара (мамаопасалась, как бы мне не оказаться слишком близко к потоку машин) и,помнится, гадала, что имел в виду папа – неужели, когда я увижу те часы вЦентральном парке, лицо у меня вправду засветится, и не больно ли этобудет. Вот тут-то мне на голову и свалился кирпич. На какое-то время всеокуталось тьмой. Потом начались сны. Яркие, живые сны. Одетта улыбнулась. – Как этот, Эдди. R11; Кирпич упал сам или кто-то его сбросил? R11; Никого так и не нашли. Полиция (мама рассказала мне об этом намногопозднее, мне уже было лет шестнадцать) отыскала место, откуда, по ихмнению, взялся этот кирпич – но он оказался не единственным, которого тамнедоставало, а еще больше было сидящих неплотно, кое-как. Под самым окномпятого этажа в многоквартирном доме. Дом предназначался к сносу, но,конечно, служил пристанищем куче народа. Особенно по ночам. – Ясное дело, 211; сказал Эдди. – Никто не видел, чтобы кто-то выходил из здания, и дело пошло поразряду несчастных случаев. Мать говорила, что думает, будто это и естьнесчастный случай, но, по-моему, она кривила душой. Она даже непотрудилась попробовать объяснить мне, что думал отец. Оба они еще оченьпереживали из-за того, как таксист укатил, едва поглядев на нас. Это

вдруг развернет и примется заталкивать туда, куда по законам реальностизатолкать что бы то ни было совершенно невозможно R11; нет места, – послечего выяснится, что она неожиданно очутилась в целиком и полностью иноммире… по-моему, в подобных обстоятельствах любая другая женщина,безусловно, прежде всего спросит: “Где я?” Вместо этого Одетта Холмс почти весело поинтересовалась: – Что, собственно говоря, вы намерены делать с этим ножом, молодойчеловек? Роланд поднял взгляд на Эдди: юноша сидел на корточках, держа клинокменьше, чем в четверти дюйма от его шеи. Реши Эдди воспользоваться ножом,стрелок даже при своем сверхъестественном проворстве никак не сумел быувернуться достаточно быстро. – Да, – сказал Роланд. – Что ты собираешься делать? – Не знаю, – ответил Эдди полным отвращения к себе голосом. -Наверно, отхватить кусманчик для наживки. Ясное дело, не похоже, чтобы яявился сюда рыбачить. Или нет? Он швырнул нож в сторону коляски Владычицы, взяв, однако, многоправее. Нож по рукоятку воткнулся в песок и задрожал. Тогда Владычица повернула голову и начала: – Хотелось бы знать, не соизволите ли вы объяснить, куда менязавез… И умолкла. Она сказала ̶0;хотелось бы знать, не соизволите ли вы” дотого, как повернула голову настолько, чтобы увидеть – позади никого нет.Стрелок с определенной долей неподдельного интереса отметил: ВладычицаТеней умолкла не сразу – факт ее болезненного состояния превращалопределенные вещи в элементарные жизненные истины. Например, если онаоткуда-то куда-то переместилась, кто-то должен был это сделать. Но позадиникого не было. Ни живой души. Она опять посмотрела на Эдди и на стрелка – тревожными, смущенными,смятенными темными глазами – и тогда уже спросила: – Где я? Кто меня вез? Как вышло, что я здесь? И, уж если на топошло, как вышло, что я одета, коль скоро я сидела дома, в халате, исмотрела ночные двенадцатичасовые новости? Кто я? Где? Кто вы такие?

Когда фельдшеры загрузили молодую негритянку в скорую, она началашевелиться и слабо вскрикивать, и Джордж сделал ей укол демерола. Он далдовольно порядочную дозу, а потому самонадеянно решил, что всю дорогу до”Сестер Милосердия” женщина спокойно проспит. Джордж был на девяностопроцентов уверен, что по приезде она все еще будет с ними – один-ноль впользу ребят знающих и умелых. Однако веки молодой женщины затрепетали, когда до больницы оставалосьеще шесть кварталов. Она издала хриплый стон. – Можно сделать еще укольчик, док, 211; сказал один из фельдшеров. Джордж с трудом осознал, что фельдшер впервые соизволил назвать егоне Джорджем или, хуже того, Джорджи. – Рехнулся? Тебе, может, все равно, а я предпочту не путать “умер поприбытии” с “превышением дозы”. Фельдшер отпрянул. Джордж опять посмотрел на молодую негритянку и увидел, что на еговзгляд отвечают все понимающие и отнюдь не сонные глаза. – Что со мной было? – спросила она. Джордж вспомнил мужчину, повторившего кому-то слова, якобы сказанныеэтой женщиной (козел, отслежу, укокошу, и т.д. и т.п.). Тот мужчина былбелым. Теперь Джордж решил, что это – чистый вымысел, питаемый то липрисущим человеку странным стремлением делать ситуации, полныеестественного драматизма, еще более драматичными, то ли просто расовымипредрассудками. Перед ним была интеллигентная, образованная женщина. – Произошел несчастный случай, – сказал он. – Вас… Веки негритянки скользнули вниз, плотно сомкнулись, и Джордж подумал,что сейчас она снова уснет. Хорошо. Пусть кто-нибудь другой скажет ей, чтоона лишилась обеих ног. Кто-нибудь, кто зарабатывает больше семи тысячшестисот долларов в год. Он подвинулся чуть влево, желая еще раз проверитьее кровяное давление, и тут она снова открыла глаза. Она открыла глаза, ивзору Джорджа Шэйверса предстала совершенно другая женщина. – Эта хуевина отхватила мне ноги. Я почуяла, как их оттяпало. Эточего, скорая? – Д-д-да, – выговорил Джордж. Ему вдруг очень захотелось чего-нибудьглотнуть. Не обязательно спиртного. Просто чего-нибудь, промочитьпересохшее горло. Это было все равно, что смотреть на Спенсера Трэйси в

шизанется. – Смотри повнимательнее! Я хочу завершить твое сраноеобразование! Я хочу показать тебе, что бывает с теми, кто наебываетбратьев Дийн! Он поднес нож к горлу стрелка.2. СТРЕМИТЕЛЬНЫЕ ПРЕОБРАЖЕНИЯ Август, 1959 Когда полчаса спустя врач-стажер вышел из здания больницы, оннаткнулся на Хулио, привалившегося спиной к машине скорой помощи, котораявсе еще стояла на отведенной для “скорых” площадке при Больнице СестерМилосердия на Двадцать третьей улице. Каблук остроносого сапожка Хулио былзацеплен за переднее крыло машины. Хулио успел переодеться в форму своейспортивной лиги (он играл в кегли) – ослепительно-розовые штаны и синююрубаху, на левом кармашке которой золотыми стежками было написано его имя.Джордж сверился с часами и увидел, что команда Хулио,”Латиносы-авторитеты”, уже должна бы катать. – Я думал, ты ушел, – сказал Джордж Шэйверс. Он проходил в 220;СестрахМилосердия221; интернатуру. – Как твои ребята собираются выиграть безЧудо-Крюка? [крюк - один из ударов, когда мяч (шар) идет не прямо] – А Мигель Басале у них на что? Поставят на мое место. Играет оннеровно, но, бывает, раззадорится – ух!.. Так что не пропадут. – Хулиопомолчал. – Мне стало любопытно, как все обернется. – Он работал шофером,этот кубинец с таким чувством юмора, что Джорджа порой посещали сомнения -а знает ли Хулио, чем обладает? Джордж огляделся. Никого из фельдшеров, скоторыми они ездили, в поле зрения не было. – А эти где? – спросил Джордж. – Кто? Блядские близняшки Боббси? Шарят по Вилледж – миннесотскихдавалок ищут. Как думаешь, она вытянет? – Не знаю. – Джордж постарался, чтобы его слова прозвучалиглубокомысленно, так, будто ему было ведомо неведомое, но вдействительности сначала дежурный врач, а затем пара хирургов забрали унего негритянку чуть ли не быстрее, чем можно проговорить 220;Упокой,Господи, душу…” (что, собственно, и вертелось уже у Джорджа на языке -

продолжаю болтать, я не умру. А болтала я, похоже, беспрерывно, хотя,рассказывала мама, из дюжины слов и одного было не разобрать. Я помнюдругое: мои видения были очень яркими. Одетта примолкла, оглядываясь. – Такими же, каким кажется это место. И вы, Эдди. Когда Одетта произнесла его имя, по рукам Эдди побежали колкиемурашки. Да, да, он подхватил любовный недуг. Притом в тяжелой форме. –; И он. – Она вздрогнула. – Он кажется мне здесь самым ярким. – Так и должно быть. Я хочу сказать, неважно, что вы думаете – мыправда настоящие. Она одарила Эдди вежливой улыбкой, в которой не было ни капли веры. – Откуда у вас та штука на голове? – спросил он. – Какая разница? Я просто хочу подчеркнуть, что случившееся однажды стем же успехом может произойти снова. – Нет, просто любопытно. – В меня угодил кирпич. Это была наша первая поездка на север. Мыприехали в небольшой городок Элизабет – это в штате Нью-Джерси. Приехали ввагоне для “Джима Кроу”. – Это еще что такое? Одетта наградила его недоверчивым, почти презрительным взглядом. – Где вы жили до сих пор, Эдди? В бомбоубежище? –; Я из другого времени, – сказал он. R11; Можно спросить, сколько вамлет, Одетта? – Достаточно, чтобы участвовать в выборах, и недостаточно, чтобы мнойинтересовалась служба социального обеспечения. – Надо понимать, меня поставили на место. – Впрочем, надеюсь, что мягко, – сказала она и улыбнулась тойсияющей, лучезарной улыбкой, от которой руки Эдди покрывались гусинойкожей. – Мне-то двадцать три, – сказал он, – но я родился в шестьдесятчетвертом – в том году, из которого Роланд забрал вас. –; Вздор. – Нет. Когда он забрал меня, я жил в восемьдесят седьмом. – Ну хорошо, –; секундой позже сказала Одетта, – это, конечно, оченьупрочивает ваши доводы в пользу реальности окружающего, Эдди. – Вагон для “Джима Кроу”… там должны были ездить чернокожие?

продавщица, уже другая. После короткого разговора, на который ни Роланд,ни Эдди не обратили особого внимания, Владычица (тоже мне Владычица,подумал Эдди) попросила показать что-то еще. Продавщица отошла, и вэтот-то момент Роланд посмотрел туда снова. Вновь показались коричневые руки, только теперь они держали сумочку.Она открылась. И вдруг руки начали сгребать в сумочку – по-видимому, даженаверное, наугад R11; вещи с прилавка. – Ну, Роланд, набрал ты себе команду, – с горьким весельем сказалЭдди. – Сперва тебе достался типичный торчок, а потом тебе досталасьтипичная чернокожая магазинная воров230; Но Роланд уже шел к двери между мирами, быстро, даже не взглянув наЭдди. – Я серьезно! – завопил Эдди. – Только уйди – я тебе тут же горлоперережу, перережу твое гадское горло… Он еще не договорил – а стрелок уже исчез. От него осталось лишьобмякшее, дышащее тело, лежащее на берегу. Секунду Эдди просто стоял, не в силах поверить, что Роланд все-такисделал это, в самом деле взял и сделал эту глупость, несмотря на то, чтоЭдди ему обещал – если на то пошло, гарантировал, искренне, мать его заногу, гарантировал – какие будут последствия. Секунду он стоял, и глаза у него закатывались, как у испуганнойлошади, когда начинается гроза… только грозы, конечно, не было, если несчитать той, что бушевала у него в голове. Ну, ладно. Ладно, зараза. Может, у него только и есть одна секунда. Может, больше временистрелок ему не даст R11; Эдди прекрасно понимал это. Он взглянул в дверь иувидел, что черные руки замерли, наполовину опустив золотое ожерелье всумочку, в которой все уже сверкало, как в сокровищнице пиратов. Эддипонял (хотя и не мог услышать), что Роланд заговорил с обладательницейчерных рук. Он вытащил из кошеля стрелка нож и повернул на спину обмякшее дышащеетело, лежавшее перед дверью. Глаза были открыты, но ничего не выражали,закатились так, что виднелись одни белки. – Смотри, Роланд! – пронзительно крикнул Эдди. В его ушах выл этотмонотонный, идиотский, непрекращающийся ветер. Господи, от этого хошь ктошизанется. – Смотри повнимательнее! Я хочу завершить твое сраное

– Вагон для “Джима Кроу”… там должны были ездить чернокожие? – Негры, – поправила она. – Называть негра чернокожим довольно грубо,вам не кажется? – Примерно к восьмидесятому году вы все станете себя так называть, -сказал Эдди. – Когда я был пацаном, назвать черного парня негром было всеравно, что ввязаться в драку. Ну, как черножопым обозвать. Одетта с минуту неуверенно смотрела на него, потом опять покачалаголовой. – Тогда расскажите мне про кирпич. – Выходила замуж мамина младшая сестра, София, R11; начала она. -Правда, ма всегда звала ее Сестрица Синька –; очень уж та любила синее.Или, как выражалась мама, по крайней мере “воображала, будто любит”.Поэтому я всегда, даже до того, как мы познакомились, звала ее ТетейСинькой. Венчание было просто прелесть, а после устроили вечеринку. Япомню все подарки! R11; Она рассмеялась. – В детстве подарки всегда кажутсятакими чудесными, правда, Эдди? Он улыбнулся. – Ага, это вы верно подметили. Подарки всегда помнишь, что свои, чточужие. 211; В то время мой отец уже начал хорошо зарабатывать, но я зналатолько, что мы преуспеваем. Так это всегда называла мама. Однажды ярассказала ей, что девочка, с которой я играла, спросила, богатый ли уменя папа. Мать объяснила: если кто-нибудь из моих приятелей когда-нибудьснова задаст мне этот вопрос следует отвечать именно так: мы преуспеваем.Поэтому родители смогли подарить Тете Синьке прекрасный фарфоровый сервиз.Помню… Голос Одетты дрогнул. Рука поднялась к виску и рассеянно потерла его,словно там зарождалась головная боль. –; Что помните, Одетта? – Помню, мама подарила ей напамять. – Что? – Простите, у меня разболелась голова. От этого язык заплетается. Ивообще не пойму, зачем я все это вам рассказываю. – Вам неприятно? – Нет. Мне все равно. Я хотела сказать, что мама подарила ей особуютарелочку. Белую, с вьющимся по краю нежным синим узором. – Одетта едва

смотрела ночные двенадцатичасовые новости? Кто я? Где? Кто вы такие? 220;Она спрашивает “кто я?” – подумал стрелок. – Дамба прорвана, вопросыхлынули потоком; этого следовало ожидать. Но этот вот вопрос – “кто я?”…даже сейчас она, по-моему, не знает, что задала его. И когда она его задала”. Ибо она задала свой вопрос до. До того, как поинтересоваться, кто такие они, эта женщина спросила,кто она. Эдди перевел взгляд с прелестного юного/старого лица негритянки,сидевшей в инвалидном кресле, на Роланда. – Это как же так она не знает? – Не могу сказать. Должно быть, шок. – И шок откинул ее обратно аж в гостиную, где она сидела до того, какотправиться в Мэйси? Ты уверяешь меня, будто последнее, что она помнит -это как сидела в халате и слушала треп какого-то прилизанного хлыща прото, что во Флорида-Киз нашли того конченого типа, который взгромоздил настену рядом с лично добытым ценным марлинем левую кисть Кристы Мак-Олифф? Роланд не ответил. Оторопев еще сильнее, Владычица сказала: R11; Кто такая Криста Мак-Олифф? Одна из пропавших без вести участников”Рейдов свободы”? ["Рейды свободы" осуществлялись в рамках движения заправа человека; целью этих рейдов было выявление дискриминации поотношению к цветному населению в общественном транспорте]. Теперь настала очередь Эдди не отвечать. Участники “Рейдов свободы”?Это-то, черт возьми, кто такие? Стрелок коротко взглянул на него, и Эдди без особого труда смогпрочесть в его глазах: “Она в шоке, ты что, не видишь?” “Роланд, старина, я понимаю, о чем ты, но шок отшибает мозги толькодо определенной степени. Когда ты вломился ко мне в башку, точно УолтерПэйтон под “крэком”, я и сам испытал легкое потрясение, но мои банкипамяти оно не стерло”. Кстати о шоке, еще одну изрядную встряску Эдди получил, когдаВладычица Теней проезжала в дверь между мирами. Он стоял на коленях надбезвольным телом Роланда, и нож уже почти касался уязвимой кожи горла…

стрелок прекрасно знал разницу между хорошим и плохим), но одного качествау Эдди точно не было – глупости. Он –; сообразительный парнишка. Он разберется, что и как. И он разобрался. Он оглянулся на Роланда, улыбнулся, не разжимая губ, один разперекрутил на пальце револьвер стрелка, неуклюже, пародируя шикарныйзаключительный жест балаганного стрелка в цель, и протянул его Роландурукояткой вперед. 211; Мне от этой штуки пользы, что от куска дерьма, правильно? “Ведь можешь говорить, как умный человек, когда захочешь, – подумалРоланд. – Почему же ты так часто хочешь говорить – и говоришь – как дурак,Эдди? Потому что ты думаешь, что так говорили там, куда отправился твойбрат со своими револьверами?” –; Правильно? –; повторил Эдди. Роланд кивнул. – Если бы я все же всадил в тебя пулю, что стало бы с этой дверью? – Не знаю. Я думаю, единственный способ узнать – это попробовать ипосмотреть, что будет. – Ну, а как ты думаешь, что было бы? – Я думаю, она бы исчезла. Эдди кивнул. Он тоже так думал. Пуф! И исчезнет, как по волшебству!Вот мы ее видим, а вот и не видим. По существу, произошло бы то же самое,что случилось бы в кинотеатре, если бы киномеханик вдруг вытащилшестизарядный пистолет и пальнул бы в проектор, не так ли? Если расстрелять проектор, кино кончится. Эдди не хотел, чтобы кино кончилось. Эдди хотел получить за свои деньги все, что положено. – Ты можешь пройти туда один, – медленно сказал Эдди. – Да. – В некотором роде. – Да. – Ты попадешь к ней в голову. Как попал в мою. – Да. R11; Значит, ты сможешь вроде как въехать в мой мир автостопом, итолько.

вспомнить, Эдди, кажется, просто смирился и принял все, как неизбежное -возможно, из-за слабости, дурноты и раздиравшей его острой потребности вмарафете. – Это пройдет. – Нет, – снова сказала она. – По-моему, произошло одно из двух, иневажно, что именно, но я по-прежнему в Оксфорде, штат Миссисипи. А этовсе не настоящее. И она продолжала (будь ее голос громче, или, быть может, если бы Эддине затягивало в любовный омут, получилась бы чуть ли не нотация. Но всложившихся обстоятельствах слова Одетты больше напоминали не выговор, алирические стихи, и Эдди был вынужден постоянно напоминать себе: “Тольковот на самом деле все это – чушь собачья, и ты должен убедить ее в этом.Ради нее самой”). – Возможно, я получила травму головы, – сказала она. – ЖителиОксфорд-Тауна печально известны тем, что любят помахать дубинкой иликолуном. Оксфорд-Таун. Это название вызвало в далеких глубинах сознания Эдди неясный всплескузнавания. Одетта произнесла его чуть напевно, что по непонятной причинеассоциировалось у него с Генри… с Генри и мокрыми пеленками. Почему?Как? Сейчас это не имело значения. 211; Вы пытаетесь объяснить, что по-вашему все это – сон, который снитсявам, пока вы лежите в обмороке? – Или в коме, – откликнулась она. – И не нужно смотреть на меня так,словно вы считаете это абсурдом, поскольку ничего абсурдного тут нет. Вот,взгляните. Она аккуратно раздвинула волосы повыше левого виска, и Эдди увидел:Одетта зачесывает их набок не просто из любви к такому стилю. Подводопадом волос открылась старая рана, уродливая, покрытая рубцами 211; небурыми, а серовато-белыми. – Кажется, в вашем времени жизнь порядком вас побила, – сказал он. Одетта нетерпеливо пожала плечами. – Порядком побила, порядком и обласкала, 211; сказала она. – Может быть,все уравновешивается. Я показала вам это только потому, что в возрастепяти лет три недели провела в коме. Тогда я много грезила. О чем,вспомнить не могу, но мама, помнится, говорила, что было понятно: пока япродолжаю болтать, я не умру. А болтала я, похоже, беспрерывно, хотя,

только глазели на происходящее, точно это было какое-нибудь вонючее киноили телевизионка – быть может, часть эпизода из 220;Питера Ганна” – но витоге все свелось к бояке Джорджу Шэйверсу, который как можно лучшеисполнил свой долг. Женщина ждала поезд, о котором был такого высокого мнения ДюкЭллингтон, тот самый легендарный поезд “А” ["Take The A Train", "Поезд А"или "Маршрут А" - джазовая мелодия, написанная Билли Стрейхорном иисполнявшаяся "Дюком" Эллингтоном. Поезд "А" - поезд, идущий из центраНью-Йорка в Гарлем]. Хорошенькая молодая негритянка в джинсах и рубашкезащитного цвета ждала идущий по маршруту “А” легендарный поезд, чтобыпоехать на окраину, в жилую часть города, вот и все. Ее кто-то столкнул. Джордж Шэйверс не имел ни малейшего представления о том, поймала липолиция эту мразь – его это не касалось. Его касалось другое: женщина, спронзительным криком кувырнувшаяся в трубу тоннеля, прямо под колесалегендарному поезду “А”, и чудом не угодившая на третью рельсу; эталегендарная третья рельса сделала бы с ней то же, что штат Нью-Йорк делаетв Синг-Синге с бандитами, заработавшими дармовую поездку на томлегендарном поезде ̶0;А”, который заключенные прозвали “Старой Жаровней”. Чудеса электричества, прости Господи. Она попыталась уползти с дороги, но времени чуть-чуть не хватило, илегендарный поезд “А” подкатил к станции, пронзительно скрежеща и изрыгаяискры – машинист заметил женщину; впрочем, слишком поздно; слишком позднодля них обоих. Стальные колеса легендарного поезда 220;А221; по живому отхватилиженщине ноги над самыми коленями. И покуда все (только какой-то белыймальчишка вызвал фараонов) просто-напросто стояли, почесывая яйца (или, попредположению Джорджа, ковыряя в пизде), одна пожилая черная квочкаспрыгнула вниз, вывихнув при этом бедро (позднее мэр вручит ей медаль “Захрабрость”), и шарфом, которым были подхвачены ее волосы, как жгутомперетянула ляжку молодой женщины, откуда струей била кровь. Белый парнишкав дальнем конце платформы надрывался, требуя “скорую”; надсаживалась ичерная старушенция – помогите кто-нибудь, Христа ради, дайте галстук илиеще что, да что угодно, 211; и наконец какой-то немолодой белый, по видубизнесмен, нехотя уступил и расстался со своим ремнем. Темнокожая цыпапреклонных лет взглянула на него и сказала то, что назавтра сталозаголовком передовицы нью-йоркской “Дэйли Ньюз”, слова, сделавшие ее

зрения тихонько раскачивается, как маятник: левой ногой, правой ногой,левой, правой, мир покачивается туда-сюда, но так тихо и мягко, что черезнекоторое время – как полагал Роланд, вскоре после того, как научишьсяходить R11; просто перестаешь замечать. В походке Владычицы не было ничегопохожего на движение маятника – она просто плавно плыла по проходу, словноехала по рельсам. Забавно, что у Эдди было такое же впечатление… толькоЭдди это напоминало проезд камеры. Это впечатление успокаивало его, потомучто было знакомым. Для Роланда оно было чуждым… но тут в его сознании взорвалсяставший пронзительным голос Эдди. – Это почему же “нет”? Какого хуя “нет”? – Потому что тебе нужна не курочка, –; сказал стрелок. R11; Я знаю, Эдди,как называется то, что тебе нужно. Тебе нужен 220;дозняк221;. Тебе нужно”заторчать”. – Ну и что? – закричал – почти завизжал – Эдди. 211; А хоть бы и так? Яже сказал, что вернусь с тобой! Я же тебе обещал! ОБЕЩАЛ, еб твою мать,понял, нет? Какого тебе еще нужно? Хочешь, чтобы я материным именемпоклялся? Ладно! Клянусь именем матери! Хочешь, чтобы я поклялся именеммоего брата Генри? Ладно, клянусь! Клянусь! КЛЯНУСЬ! Энрико Балазар сообщил бы Роланду некий непреложный факт, но стрелокне нуждался, чтобы об этом ему говорили такие, как Балазар: никогда недоверяй торчку. Роланд кивнул на дверь. – С этой частью твоей жизни покончено, по крайней мере, пока незакончится дело с Башней. А после этого – мне безразлично. Потом -пожалуйста, можешь себя губить любым способом, каким захочешь. А до техпор ты мне нужен. – Ах ты, блядь, врун поганый, – негромко сказал Эдди. В его голосе небыло слышно никаких эмоций, но стрелок увидел, что на глазах у негоблестят слезы. Роланд ничего не ответил. – Ты знаешь, что никакого “после”не будет, ни для меня, ни для нее, или кто уж там окажется третьим. Скореевсего, и для тебя тоже не будет R11; у тебя вид такой же, на хуй, дохлый,какой бывал у Генри в самые худшие минуты. Если мы не умрем по пути ктвоей Башне, так значит, как штык, умрем, когда доберемся до нее, так чегож ты мне врешь-то? Стрелок ощутил некий глухой стыд, но повторил только:

будет об…” Глаза открылись R11; сверкающие, горящие. Вскинутая рука полоснулавоздух в дюйме от лица Джорджа, оставив пять невидимых прорех – пройдипальцы хоть сколько-нибудь ближе, и вместо того, чтобы курить с ХулиоЭстевесом, он штопал бы щеку в травматологии. – ДА ВЫ ПРОСТО ШАЙКА ГНИД БЕЛОЖОПЫХ, ВОТ ВЫ КТО! 211; визгливо завопиланегритянка. Ее глаза были полны поистине адского пламени, лицо -чудовищно, оно лишь отдаленно напоминало человеческое. – ВСЕХ ПИЗДЮКОВБЕЛОЖОПЫХ, КАКИЕ НА ГЛАЗА ПОПАДУТСЯ, УБЬЮ НА ХЕР! А СПЕРВА ВЫХОЛОЩУ! ЯЙЦАПООТРЫВАЮ И В ИХНИЕ ЖЕ ХАРИ ПОПЛЮЮ! Я ИМ… Это было сумасшествие. Бред. Она говорила как негритянка измультфильма, спятившая Бабочка Мак-Куин. К тому же она R11; оно R11; производиловпечатление чего-то нечеловеческого; это визжащее, корчащееся существопросто не могло полчаса назад подвергнуться импровизированной ампутации втоннеле метрополитена. Она кусалась. Она снова и снова силилась достатьДжорджа скрюченными пальцами. Из носа летели сопли, с губ 211; слюна. Изо рталилась грязь. – Сделай ей укол, док! – пронзительно крикнул один из фельдшеров. Онбыл очень бледен. – Христа ради, сделай ей укол! – Фельдшер потянулся кящику с запасом медикаментов. Джордж оттолкнул его руку. – Пошел на хуй, говнюк. Джордж опять посмотрел на пациентку и увидел, что на него глядятспокойные, интеллигентные глаза первой женщины. – Я буду жить? – спросила она тоном светской беседы. Он подумал: “Онане знает о провалах в своем сознании. Абсолютно ничего не знает”. И черезсекунду: “А значит, и другая тоже”. – Я… – Он сглотнул, растер под халатом грудь в том месте, гдебешено прыгало сердце, и приказал себе: возьми себя в руки. Ты спас этойженщине жизнь. Проблемы ее психики – не твоя забота. – С вами-то все в порядке? – спросила она, и неподдельная тревога вее голосе заставила Джорджа улыбнуться – она спрашивала его. – Да, мэм. – На какой вопрос вы отвечаете? В первую секунду он не понял, потом до него дошло. – На оба, – ответил он и взял ее за руку. Молодая женщина стиснулапальцы Джорджа, а он заглянул в сияющие яркие глаза и подумал: “влюбиться

раз взял оружие при Роланде), направляет в голову Эдди… и медлит сневыразимо хитрой миной. В этот миг она напомнила стрелку Мартена. Она принялась возиться с барабаном и, хотя сперва взялась за негонеправильно, чуть погодя открыла. Посмотрела на головки патронов. Роланднапрягся. Он ждал. Сначала – чтобы увидеть, поймет ли она, что капсюли ужепробиты, потом – чтобы посмотреть, не повернет ли она револьвер дулом ксебе, не заглянет ли внутрь, не увидит ли пустоту вместо свинца (он думалнад тем, не зарядить ли револьверы патронами, уже давшими осечку – ноочень недолго; Корт учил: всяким револьвером в конечном итоге правитСтарик Козлоногий, и единожды давший осечку патрон во второй раз можетповести себя иначе). Сделай она это – и стрелок немедля бы прыгнул. Но женщина защелкнула барабан, начала взводить курок… и опятьостановилась. Остановилась, чтобы ветер скрыл единственный тихий щелчок. Роланд подумал: “Вот она, другая. О Боже! Отвратительная, злобная,безногая – и все же стрелок; это так же верно, как то, что Эдди -стрелок”. Он ждал вместе с ней. Налетел ветер. Женщина оттянула спусковой крючок до полного взвода и поместиларевольвер в полудюйме от виска Эдди. С ухмылкой, которая была гримасойупыря, она резко нажала на курок. Щелк. Роланд ждал. Она снова нажала. Опять. И опять. Щелк-щелк-щелк. – Козлы ДРАНЫЕ! – завизжала она и плавным, грациозным движениемповернула револьвер дулом к себе. Роланд напружинил ноги, но не прыгнул. Дитя не разумеет, что такоемолоток, покамест, забивая гвоздь, не расплющит себе палец. 220;Если она убьет его, она убьет и тебя”. “Плевать”, – непреклонно ответил голос Корта. Эдди пошевелился. Нет, рефлексы у парня были неплохие; он метнулся всторону достаточно быстро, чтобы не дать оглушить или убить себя. Вместотого, чтобы опуститься на уязвимый висок, тяжелая рукоять револьвераразбила челюсть.

безвольным телом Роланда, и нож уже почти касался уязвимой кожи горла…впрочем, сказать по правде, воспользоваться им Эдди все равно бы не сумел,во всяком случае, в тот момент: загипнотизированный, он не сводил глаз сдверного проема – там, в универмаге Мэйси, полки по обе стороны проходастремительно помчались вперед. Это опять напомнило Эдди “Сияние”, гдезритель видел то же, что и маленький мальчик, который ехал на трехколесномвелосипеде по коридорам населенного призраками отеля. Он вспомнил, как водном из коридоров мальчуган увидел страшную парочку – мертвых двойняшек.Проход, на который Эдди смотрел сейчас, заканчивался куда более по-земному- белой дверью. На ней скромными печатными буквами было написано: 220;Просимбрать для примерки не больше двух вещей одновременно”. Да, это,несомненно, был универмаг Мэйси. Точно, Мэйси. Метнувшаяся вперед черная рука распахнула дверь. Позади мужской голос(голос фараона, если Эдди хоть раз слышал, как орут менты… а в своемвремени он их переслушал немало) надрывался: “брось, там нет выхода,только хуже будет, напрочь все себе изгадишь”; слева, в зеркале, Эддимельком увидел негритянку в инвалидном кресле и, как ему потомвспоминалось, подумал: “Господи Иисусе, он ее догнал, факт, вот только виду нее по этому случаю не больно-то радостный”. Тут все завертелось, помчалось по кругу, и в следующую секундуоказалось, что Эдди смотрит на себя самого. Открывшаяся взору Эдди картинастремительно помчалась на него, и молодому человеку захотелось вскинутьруку с ножом, закрыться – ощущение, что он смотрит двумя парами глаз,внезапно сделалось непереносимым, бредовым, чересчур противоречащимздравому смыслу, и, не загородись Эдди, непременно свело бы его с ума – новсе происходило слишком быстро, чтобы что-то успеть. Инвалидное кресло проехало в дверь. Оно прошло впритык; Эдди услышал,как пронзительно скрипнули о косяки ступицы. В тот же миг он услышал ещеодин звук, густой, чмокающий, точно что-то рвалось; звук этот вызвал впамяти какое-то слово (плацентарный), которое Эдди не вполне мог припомнить, поскольку не знал, что знаетего. Потом женщина покатила по плотно слежавшемуся песку в его сторону.Она уже не казалась злой, как черт, – честно говоря, она вообще малопоходила на ту бабу, которую Эдди мельком увидел в зеркале, но он полагал,что это не удивительно: когда ни с того, ни с сего выезжаешь из

я не в неглиже, я одета. И настоящая причина этого в том, что какой-тотолстопузый, безмозглый полисмен-южанин ударил меня дубинкой по голове,вот и все! – Но ваши воспоминания не обрываются на Оксфорде, – негромко заметилЭдди. – Ч-что? – Неуверенность вернулась. Или, быть может, Одетта всепонимала, но не желала понимать. Как с кольцами. – Если вас огрели по голове в Оксфорде, почему ваши воспоминания наэтом не обрываются? R11; Логики в таких вещах обычно бывает немного. – Она снова потиралависки. – А теперь, Эдди, если вы не возражаете, я охотно закончила быразговор. У меня опять начинается мигрень. И довольно сильная. – По-моему, есть здесь логика или нет, все зависит от того, чему выхотите верить. Я видел вас в Мэйси, Одетта. Я видел, что вы крали. Выговорите, что не делаете таких вещей – но ведь вы сказали и другое: “я неношу бижутерию”. Сказали, хотя за время нашего разговора несколько разпосмотрели себе на руки. Кольца были там 211; но вы словно бы не могли ихвидеть, пока я не обратил на них ваше внимание, не заставил увидеть. R11; Я не хочу говорить об этом! R11; крикнула она. – У меня болит голова! – Ладно. Но вы знаете, где упустили последовательность событий, ибыло это не в Оксфорде. – Оставьте меня, – без выражения сказала Одетта. Эдди увидел стрелка, который тяжело тащился обратно с двумя полнымибурдюками – один был обвязан вокруг талии, другой взвален на плечи. Вид уРоланда был очень усталый. – Хотел бы я вам помочь, – проговорил Эдди, – но для этого, наверное,я должен быть настоящим. Он постоял возле нее, но Одетта сидела, опустив голову, ибезостановочно массировала виски кончиками пальцев. Эдди пошел навстречу Роланду. – Сядь, – Эдди забрал бурдюки. – Видуха у тебя – краше в гроб кладут. – Так и есть. Я опять занемог. Эдди посмотрел на пылающие щеки стрелка, на его потрескавшиеся губы,и кивнул.

Детта Уокер, а больше всего на свете Детте нравилось воровать. То, чтотрофеи всякий раз оказывались сущим хламом, значения не имело – так же,как и то, что погодя Детта частенько выбрасывала свою добычу. Важен был сам процесс. Когда в суперсаме Мэйси в ее сознание вторгся стрелок, Детта издалапронзительный вопль ярости, ужаса и испуга, а ее руки примерзли к дешевымподдельным драгоценностям, которые она горстями пихала в сумочку. Кричала Детта оттого, что когда Роланд проник в ее сознание, выступилвперед, она на миг почувствовала другую, точно у нее в голове распахнуласьнекая дверца. И пронзительно закричала: непрошеный гость, чужак, насилующий еесвоим присутствием, был белым. Видеть его она не могла, и тем не менее чувствовала: пришелец -белый. Люди оглядывались. Дежурный по этажу увидел вопящую женщину винвалидном кресле; раскрытую сумочку; увидел руку, которая замерла, незакончив набивать ее дешевой бижутерией, хотя сумка (даже с расстояния втридцать футов) выглядела в три раза дороже похищаемой ерунды. Дежурный по этажу гаркнул: “Эй Джимми!”. Джимми Хэлворсен, один изштатных детективов универмага Мэйси, огляделся, заметил, что происходит, иопрометью кинулся к негритянке в инвалидной коляске. Не бежать Джимми немог R11; он восемнадцать лет отработал в городской полиции, и привычкабросаться к месту происшествия бегом, давно была встроена в его систему -но уже думал, что дело швах. Всякий раз выходило, что брать пацанье,калек, монашек – только попусту говняться. Все равно как спорить с пьяным.Всплакнув перед судьей, эта публика преспокойно удалялась. Убедить суд,что и калека может быть мразью, было тяжело. И все-таки Джимми бежал. Роланд на миг ужаснулся той змеиной яме ненависти и отвращения, вкакой очутился… а затем услышал истошный крик женщины, увидел здоровяка(живот у него был, как мешок с картошкой), бежавшего к ней/к нему, увидел,что на них смотрят, и взял ситуацию в свои руки. Внезапно он и эта женщина с очень смуглыми пальцами стали одним;Роланд ощутил странную душевную раздвоенность, но пока не имел возможности

Детта продолжала верещать: прикончу обоих, рискните здоровьем,попробуйте меня снасильничать, я вас пиздой укокошу, вот посмотрите, это жне дырка, а хуй знает что с зубами на входе, охота разведать, так самиубедитесь. – Что, черт подери… – тупо проговорил Эдди. – Ремень, – пропыхтел стрелок. – Тащи сюда. Я перекачу ее наверх, аты схватишь ее за руки и стянешь кисти за спиной. – ХРЕНА С ДВА! – взвизгнула Детта, и ее безногое тело забилось стакой силой, что Роланд чуть не слетел. Он чувствовал, как она опять иопять силится поднять обрубок правой ноги, чтобы заехать ему по причинномуместу. – Я… я… она… – Живее, Господь прокляни лик твоего отца! R11; взревел Роланд, и Эддинаконец сдвинулся с места. Связывая Детту и затягивая ремень, они дважды едва не упустили ее.Наконец Эдди сумел накинуть завязанную затяжной петлей портупею Роланда назапястья женщины, когда, приложив к этому все силы, стрелок все-такизавернул ей руки за спину (то и дело, как мангуста от змеи, отшатываясьперед стремительными выпадами, которые Детта делала головой, силясьукусить; укусов он избежал, но, покуда Эдди закончил, насквозь промок отслюны). Тут-то Эдди, удерживая короткий конец затяжной петли, и стянулпутами эти сведенные вместе кисти. Он не хотел сделать больно этомуотчаянно бьющемуся, пронзительно кричащему, сыплющему проклятиямисуществу. Оно было куда злее чудовищных омаров, поскольку обладало болееразвитым интеллектом, поставлявшим ему информацию, но Эдди знал за ним идругую способность – быть прекрасным. Он не хотел обижать ее другое 220;я221;,скрывавшееся где-то внутри этого сосуда, как живая голубка прячется всамой глубине одного из потайных отделений волшебного ящика фокусника). Где-то внутри этого орущего, визжащего существа скрывалась ОдеттаХолмс. Хотя мул – последнее животное, ходившее под седлом у стрелка, – издохслишком давно, чтобы помнить о нем, у Роланда сохранился кусок его

– Может, и так. Мы, в “Проектах”, не всегда четко представляли себе,что это такое. Это было просто слово, впереди которого надо было ставитьслово “Ваша”, если тебя заметут с косяком или когда ты тыришь скакой-нибудь тачки колеса и сволокут в суд. Теперь Эдди плакал сильнее, но одновременно и смеялся. –; Вот и твои дружки тоже. Этот малый, про которого ты все говоришь восне, этот фраер Катберт… Стрелок невольно вздрогнул. Даже многолетняя закалка не помогла емуудержаться от этого движения. – Им-то досталось хоть сколько-нибудь всего этого, о чем ты базаришь,как хренов сержант-вербовщик из морской пехоты? Приключений, поисков,чести? – Да, они понимали, что такое честь, – медленно ответил Роланд, думаяоб остальных, об исчезнувших. – Это дало им что-то большее, чем моему брату – то, что он былстрелком? Стрелок ничего не ответил. – Я тебя знаю, 211; сказал Эдди. – Я таких, как ты, видал вагон ималенькую тележку. Ты просто очередной псих, который распевает “;ХристовоВоинство, Вперед”, сжимая в одной руке знамя, а в другой револьвер. Ненужна мне никакая честь. А нужна мне только курочка-гриль и дознячок. Вуказанном порядке. Так что я тебе говорю: иди туда. Можешь. Но как толькоты уйдешь, в ту же самую минуту, я убью остальную часть тебя. Стрелок молчал. Эдди криво улыбнулся и тыльной стороной рук смахнул слезы со щек. – Хочешь знать, как у нас называют такие ситуации? – Как? – Мексиканская ничья. Секунду они смотрели только друг на друга, а потом Роланд резкоперевел взгляд на дверь. Они оба частично сознавали – Роланд в большейстепени, чем Эдди 211; что картина опять сдвинулась, на этот раз влево. Здесьбыли разложены сверкающие драгоценности. Некоторые лежали под стеклом, нобольшая часть – нет, и стрелок предположил, что это дешевые побрякушки…то, что Эдди назвал бы бижутерией. Темно-коричневые руки перебрали -казалось, бегло и небрежно – несколько безделушек, и в это время подошлапродавщица, уже другая. После короткого разговора, на который ни Роланд,

слишком давно, чтобы помнить о нем, у Роланда сохранился кусок еговеревочной привязи (которая, в свою очередь, некогда была отличнымарканом). Привязав с помощью этой веревки Детту к инвалидному креслу, какеще раньше рисовало ей воображение (а может, ложная память R11; впрочем, итогбыл один, верно?), они отошли. Если бы не ползучие омарообразные твари, Эдди спустился бы к воде ивымыл руки. – Похоже, меня сейчас вывернет, – сообщил он голосом, срывавшимся тона бас, то на дискант, как у мальчишки-подростка. – Чего стали-то? Валяйте, схавайте друг дружке ЗАЛУПЫ! – визгливопосоветовало трепыхавшееся в кресле существо. 211; А? Коли вы перед пиздинкойчерной бабы труса празднуете! Ну, валяйте! Чего тут сомневаться! Пососитедруг дружке шершавого! Валяйте, пока можно, потому как Детта Уокер щасвылезет из этого кресла – и амбец херам вашим тощим, беложопые! Оторву ивон тем ходячим бензопилам скормлю! – Вот женщина, в чьем сознании я побывал. Теперь ты мне веришь? – Я и раньше тебе верил, 211; сказал Эдди. – Я же говорил. – Ты думал, будто веришь. Ты верил только верхним слоем сознания.Веришь ты теперь до конца? До донышка? Эдди посмотрел на визжащее, судорожно извивающееся в инвалидномкресле существо, и отвел глаза. В лице не осталось ни кровинки, только изрваной раны на подбородке сочились редкие алые капли. С этого бокафизиономия Эдди начинала приобретать некоторое сходство с воздушным шаром. – Да, – выговорил он. – Боже мой, да. – Эта женщина – чудовище. Эдди заплакал. Стрелку захотелось утешить его, но, не в силах совершить такоесвятотатство (слишком уж хорошо он помнил Джейка), он ушел в темноту,сжигаемый изнутри жаром и болью нового приступа лихорадки. Той ночью, намного раньше 211; Одетта еще спала, R11; Эдди сказал: похоже,я, может быть, понимаю, что с ней неладно. Может быть. Стрелок спросил,что Эдди имеет в виду. – Может быть, она шизофреничка. Роланд только головой покрутил. Эдди объяснил свое понимание

только. Стрелок промолчал. Эдди порой употреблял слова, которые Роланд несовсем понимал, и одним из этих слов было автостоп… но общий смысл онуловил. – Но ты мог бы пройти в своем теле. Как у Балазара. – Эдди говорилвслух, но на самом деле он разговаривал сам с собой. – Только для этоготебе был бы нужен я, так? – Да. – Тогда возьми меня с собой. Стрелок уже открыл было рот, но Эдди торопливо продолжал: – Не сейчас, я не имею в виду сейчас, – сказал он. – Я понимаю – еслибы мы просто… выскочили там, как чертик из табакерки, началась бы свалкаили что-нибудь такое. 211; Он засмеялся, и в этом смехе был отзвук безумия. -Как будто фокусник вытащил кроликов из шляпы, вот только шляпы-то никакойи не было, уж это точно. Мы дождемся, чтобы она осталась одна, и… – Нет. – Я вернусь с тобой, 211; сказал Эдди. – Клянусь тебе, Роланд. В смысле- я понимаю, что ты обязан довести свое дело до конца, и понимаю, что я -часть его. Я знаю, что ты спас мне шкуру на таможне, но думаю, что я спастебе шкуру у Балазара – а ты как думаешь? – Я тоже так думаю, – ответил Роланд. Он вспомнил, как Эдди поднялсяиз-за письменного стола, не думая об опасности, и на мгновениезаколебался. Но всего лишь на мгновение. – Ну? Ты – мне, я – тебе. Рука руку моет. Мне всего-то и надовернуться туда на пару часиков. Курочку взять на вынос в кафе-гриль,может, еще коробку пончиков. – Эдди кивнул на дверь, где все опятьзадвигалось. – Ну, что скажешь? – Нет, –; сказал стрелок, но в это мгновение он почти не думал обЭдди. Это движение вдоль прохода – Владычица, кто бы она ни была,двигалась не так, как обыкновенные люди R11; не так, как, например, двигалсяЭдди, когда Роланд смотрел его глазами или (он понял это теперь, когдазадумался об этом, а раньше он никогда об этом не думал, так же, какникогда раньше не замечал постоянного присутствия у нижнего края своегополя зрения собственного носа), как двигается он сам. Когда идешь, полезрения тихонько раскачивается, как маятник: левой ногой, правой ногой,

– Вы… вас не били по голове. – Вас тоже никто не бил. Теперь улыбка Одетты окончательно исчезла. Она довольно резкопоправила: – Никто, кого бы я запомнила. – То же самое со мной! – сказал он. R11; Вы сказали, в Оксфорде народгрубый. Что ж, ребята с таможни тоже не то чтоб лучились радостью, когдане нашли марафет, который искали. Может, один из них засветил мне по башкерукояткой своей дуры, и лежу я сейчас в камере, в Бельвю, и вижу во сневас с Роландом, покамест они пишут рапорты – объясняют, как во времядопроса я повел себя агрессивно и пришлось меня утихомирить. – Это не одно и то же. – Почему? Потому, что вы – вся из себя интеллигентная чернокожаядама-общественница, а я – просто ширяла с нью-йоркской окраины? – Все этоЭдди высказал с усмешкой, намереваясь добродушно высмеять Одетту, но тавспылила: – Мне бы хотелось, чтобы вы прекратили называть меня черной! Эдди вздохнул. – Ладно, но к этому все равно привыкнут. – Как ни крути, а вам следовало посещать дискуссионный клуб. – Блядь, 211; сказал Эдди, и Одетта так повела глазами, что он опятьневольно осознал: разница между ними не только в цвете кожи, она гораздозначительнее R11; они обращались друг к другу каждый со своего отдельногоострова, океаном между которыми было время. Ну да ладно. Слово привлеклоее внимание. – Я не хочу с вами спорить. Я хочу, чтобы вы очнулись иосознали, что не спите, вот и все. – Я могла бы действовать согласно диктату вашего третьего варианта -по крайней мере, временно, до тех пор, пока продолжает существоватьтакое… такое положение вещей… если бы не одно “но”: между тем, чтопроизошло с вами, и тем, что случилось со мной, существует коренноеотличие. Такое существенное, такое большое, что вы его не видите. – Ну так покажите его мне. – В вашем сознании нет разрывов. В моем – есть, и очень большой. – Не понимаю. – Я хочу сказать, что вы можете отчитаться за каждый прожитый миг, -сказала Одетта. – Ваш рассказ последовательно переходит от момента к

тарелочку. Белую, с вьющимся по краю нежным синим узором. R11; Одетта едвазаметно улыбнулась. Эдди подумал, что улыбка не совсем спокойная.Воспоминание о тарелке напамять чем-то тревожило Одетту, и то, чтоблизость, реальность – злободневность – этого воспоминания словно бызатмили ту крайне странную ситуацию, в которой очутилась Одетта, ситуацию,которая заслуживала если не полного, то преимущественного ее внимания,обеспокоило юношу. – Я вижу эту тарелочку так же ясно, как сейчас вижувас, Эдди. Мать вручила ее Тете Синьке, а та расплакалась и никак не моглаперестать. По-моему, похожую тарелочку тетя уже видела, правда, давно,когда они с мамой были маленькими, и, разумеется, их родители не моглипозволить себе купить такую вещицу. Ни ей, ни тете в детстве ничегонапамять не дарили. После вечеринки Тетя Синька с мужем на медовый месяцотправились в Грейт-Смоукиз. Они поехали поездом. – В вагоне “Джима Кроу”, – сказал он. – Правильно! В вагоне “Джима Кроу”! Вот где в те дни ездили и елинегры. Вот что мы пытаемся изменить в Оксфорд-Тауне. Она глядела на Эдди, почти наверняка ожидая настойчивых уверений втом, что она здесь, но Эдди снова попался в паутину собственныхвоспоминаний: мокрые пеленки и эти два слова. Оксфорд-Таун. Но внезапнопришли другие слова, одна-единственная строчка, и все-таки он сумелвспомнить: ее, повторяя снова и снова, напевал Генри; напевал, пока матьне сказала: будь любезен, замолчи, дай послушать Уолтера Кронкайта. …Ах, лучше б расследовать дело скорей… Вот какие это были слова.Их монотонно, в нос, напевал Генри. Эдди попытался вспомнить ещечто-нибудь, но не сумел. Собственно, удивляться было нечему – тогда ему немогло быть больше трех лет. Ах, лучше б расследовать дело скорей. От этихслов Эдди пробрал озноб. – Эдди, с вами все в порядке? – Да. А что? – Вы задрожали. Он улыбнулся. – Ну, значит, по моей могилке гуляет Дональд Дак [внезапно вздрогнув,англичане и американцы говорят: "по моей могиле прошел гусь". Дак (duck),англ. - утка]. Одетта засмеялась. – Ну, как бы там ни было, свадьбу я, по крайней мере, не испортила.

двери скользнула вверх так внезапно, что даже у Эдди слегка закружиласьголова, и он увидел продавщицу, которая, очевидно, знала обладательницучерных рук – знала и то ли не любила, то ли боялась. Или и то, и другое. -Чем я могу помочь вам сегодня? – Вот этот. – Обладательница черных рук подняла вверх белый шарф сярко-синей каймой. – И не трудитесь заворачивать, детка, просто суньте впакет. 211; Наличными или ч… 211; Наличными, я же всегда плачу наличными, ведь так? – Да, мисс Уокер, вот и отлично. 211; Я так рада, душечка, что вы одобряете. На лице продавщицы появилась гримаска – Эдди успел ее заметить, когдата отворачивалась. Может быть, дело было в том, что с продавщицейразговаривала женщина, которую она считала “;нахальной черномазой”(опять-таки, эта мысль была вызвана не столько знанием истории или еголичным опытом жизни на улице, сколько его опытом кинозрителя, потому чтосейчас ему казалось, будто он смотрит фильм, который не то снят вшестидесятых годах, не то действие в нем происходит в те времена, что-товроде “Душной ночью” с Сидни Стайгером и Родом Пуатье), но все могло бытьи гораздо проще: черная ли, белая ли, а эта самая Роландова ВладычицаТеней была та еще хамка. И ведь это, по существу, не имело значения, правда? Все это ни хренане имело значения, ни малейшего. Ему было важно одно и только одно:выбраться отсюда к ебене матери. Это был Нью-Йорк, он почти ощущал запах Нью-Йорка. А раз Нью-Йорк – значит, и наркота. Вот только тут была одна заковыка. Здоровенная блядская заковыка. Роланд внимательно наблюдал за Эдди и, хотя мог бы его десять разубить почти в любой момент, если бы захотел, он не стал этого делать, астоял неподвижно, молча, и ждал, чтобы Эдди сам разобрался в ситуации. УЭдди была уйма всяких качеств, и очень многие из них нельзя было считатьхорошими (будучи человеком, сознательно давшим ребенку сорваться в бездну,стрелок прекрасно знал разницу между хорошим и плохим), но одного качества

лачуги с земляными полами, с окнами без стекол, не украшенными ни единой,хотя бы самой простенькой, занавеской, эти мучительные, обидные инциденты,эти соседские дети, разгуливавшие в платьицах, сделанных из мешков отмуки, – все это для него было глубоко похоронено, спрятано, как мертвыезубы под великолепными, ослепительно белыми коронками. Он не хотелрассказывать, быть может, не мог, быть может, добровольно вызвал у себяамнезию; их жизнь в многоквартирном доме “Греймарл Апартментс” наСентрал-Парк Саут-стрит была, как зубы под коронками. Все остальное былоскрыто под этим непроницаемым наружным покрытием. Его прошлое было такхорошо защищено, что не осталось ни единой щелочки, в которую можно былобы проскользнуть, не было никакой возможности проникнуть через этотсовершенный, закрытый коронками барьер в горло откровения. Детта знала многое, но Детта не знала Одетту, а Одетта не зналаДетту, поэтому и там зубы были такие же гладкие и так же плотно закрыты,как ворота редана. Одетта унаследовала не только спокойную жесткость своего отца, ноотчасти и застенчивость своей матери, и она лишь один-единственный разпопыталась продолжить расспросы на эту тему, дать ему понять, что онотказывает ей в заслуженном доверии, которое, правда, не было ей обещано,и которому, по-видимому, не суждено созреть. Это было однажды вечером вего библиотеке. Он тщательно расправил свою ̶0;Уолл-стрит Джорнэл”, закрыл,сложил и отложил на дощатый сосновый стол рядом с торшером. Он снял своиочки со стальными оглоблями, без оправы, и положил их на газету. Потом онвзглянул на нее, худой негр, такой худой, что казался почти истощенным, скурчавыми седыми волосами, с быстро увеличивающимися залысинами на висках,которые становились все более впалыми, на которых равномерно бились нежныепружинки вен, и сказал только: “Об этом периоде своей жизни, Одетта, я неговорю и не думаю. Это было бы бессмысленно. Мир с тех пор сдвинулся сместа и ушел далеко”. Роланд бы понял. Когда Роланд открыл дверь, на которой были написаны слова ВЛАДЫЧИЦАТЕНЕЙ, он увидел вещи, совершенно ему непонятные – но он понимал, что онине имеют значения. Это был мир Эдди Дийна, но в остальном это была только сумятица

сказала Одетта. – Ваш рассказ последовательно переходит от момента кмоменту: самолет, внезапное вторжение этого… этого… его… Она с явной неприязнью мотнула головой в сторону холмов. – Припрятыванье наркотика, полицейские, взявшие вас под стражу, всепрочее. История фантастичная, но в ней нет недостающих звеньев. Чтокасается меня, я вернулась из Оксфорда. Эндрю, мой шофер, встретил меня иотвез домой. Я приняла ванну и хотела выспаться: начиналась страшнаямигрень, а единственное средство от действительно сильных мигреней – этосон. Но до полуночи оставалось совсем немного, и я подумала, что сначалапосмотрю новости. Некоторых из нас отпустили, но, когда мы уезжали,большинство оставалось в кутузке. Мне хотелось выяснить, не пересмотреныли их дела. Я вытерлась, надела халат и пошла в гостиную. Включилателевизор, программу новостей. Диктор принялся рассказывать о речи,которую только что произнес Хрущев по поводу американских советников воВьетнаме. Он сказал: “Мы получили кинорепортаж из…” и исчез, иоказалось, что я качу по этому берегу. Вы говорите, будто видели менясквозь этакую волшебную дверь, которая сейчас исчезла, – видели в Мэйси,где я воровала грошовые побрякушки. Уже достаточно абсурдно, но, даже будьэто так, я сумела бы найти для кражи что-нибудь получше фальшивыхдрагоценностей. Я не ношу бижутерию. R11; Лучше посмотрите еще разок на свои руки, Одетта, – спокойно сказалЭдди. Она очень долго переводила взгляд с украшавшего ее левый мизинец”бриллианта” (слишком большого и вульгарного для того, чтобы бытьнастоящим) на крупный (слишком крупный и вульгарный для того, чтобы бытьне настоящим) опал, красовавшийся на среднем пальце правой руки. R11; Все это мне мерещится, – твердо повторила она. – У вас что, пластинку заело? – В голосе Эдди впервые прозвучаланеподдельная злость. R11; Каждый раз, как кто-то проткнет в вашей аккуратнойисторийке дырку, вы просто возвращаетесь к своему говенному 220;все это мнемерещится”. Нужно поумнеть, Детта. – Не называйте меня так! Терпеть этого не могу! – выкрикнула она таквизгливо, что Эдди отшатнулся. – Простите. Боже правый, я не знал! – Я переместилась из ночи в день, из гостиной R11; на безлюдное взморье,я не в неглиже, я одета. И настоящая причина этого в том, что какой-то

половина сознания Эдди, в которой бывает заложено или не заложеновыживание, не получила сигнала. Стрелок понимал это. На счастье Эдди, он это понимал. Среди ночи Детта Уокер резко открыла глаза. Они были полны звездногосвета и ясного ума. Она вспомнила все: как дралась с ними, как они привязали ее к креслу,как дразнили и обзывали: сука черномазая, сука черномазая. Она вспомнила, как из волн полезли чудища, и тот мужик, что постарше,убил одного из них. Парень помоложе развел костер и занялся готовкой, апотом с ухмылочкой протянул ей нанизанное на палочку дымящееся мясоморского урода. Она вспомнила, что плюнула в белое рыло этого сопляка, иухмылочка превратилась в злобную, сердитую гримасу. Беложопый саданул ееснизу в челюсть и сказал: “Ну, ничего, еще передумаешь, стерва ты черная.Погоди, вот увидишь”. Потом они с Настоящим Гадом расхохотались. НастоящийГад показал ей кусок говядины, насадил на вертел и принялся не спеша печьнад костром, пылавшим на чужом, враждебном берегу, куда ее завезли. От медленно подрумянивающейся говядины шел чрезвычайнособлазнительный запах, но она не подавала виду. Даже когда молодой замахалу нее перед лицом ломтем мяса, выпевая ну, кусни, сука черномазая,давай-давай, кусни, Детта сдержалась и сидела, как каменная. Потом она забылась сном, и вот сейчас проснулась. Веревки, которымиее связали, исчезли. Она больше не сидела в кресле – она лежала на одномодеяле, укрытая другим; лежала намного выше линии прилива, у которой всееще бродили, о чем-то спрашивая и порой выхватывая из воздуха невезучуючайку, омарообразные твари. Она посмотрела влево и ничего не увидела. Она посмотрела вправо и увидела двоих спящих, закутанных в массуодеял. Ближе лежал тот, что помоложе. А Настоящий Гад снял портупеи иположил рядом с собой. Револьверы еще были в кобурах. “;Ты крупно ошибся, козел”, – подумала Детта и перекатилась на правыйбок. Зернистый хруст и скрип песка под ее телом не были слышны в хореветра, волн, вопрошающих созданий. Блестя глазами, она медленно поползла