, в этом есть такое лекарство; в мире, где вагоны летают повоздуху, гораздовыше, чем мог бы взлететь самый сильный орел, казалосьвозможным все, что угодно. Но если он не сможет пронести через дверьничего материального, не все ли равно, сколько здесь есть самых сильныхлекарств? “Ты мог бы жить в этом теле, стрелок, – шептал в глубине его мозгаголос человека в черном. – Оставь этот кусок дышащего мяса на съедениеомароподобным тварям. Все равноэто всего лишь оболочка”. Нет, он этого не сделает. Во-первых, это было бы самым убийственным,наиподлейшим воровством, потому что он ведь не сможет долгодовольствоваться только ролью пассажира, выглядывать из глаз этогочеловека, как путешественник смотрит из окна дилижанса на проносящийсямимо пейзаж. Во-вторых, он – Роланд. Если от неготребуется, чтобы он умер, оннамерен умереть Роландом. Если нужно, он умрет, ползком добираясь доБашни. Потом в немвзяла верх та странная, жесткая практичность, что жила вего нутре бок о бок с романтизмом, подобно тигру рядом с ланью. Покаэксперимент не проведен, нечего думать о смерти. Он взял бопкин. Бопкин был разрезан пополам. Роланд взял по половинкев каждую руку. Он открыл глаза невольника и выглянул из них. Никто на негоне смотрел (хотя в кухне Джейн Дорнинг неотступно думала о нем). Роланд повернулся к двери и прошел в свой мир, держа в рукахполовинки бопкина. Сперва он услышал скрежещущий рев набегающей волны; затем – галдежмножества морских птиц, взлетевших с ближайших камней, когда он с трудомприподнялся и сел (8221;сволочи трусливые, уже подбирались поближе, – подумалон, –; онибы скоро стали из меня кускивыклевывать, все равно, дышал бы яеще или уже нет, они ж просто-напросто стервятники, только красивораскрашенные”); потом он заметил, чтооднаполовинка бопкина – та, что ондержал в правой руке, – упала на жесткий серый песок, потому что, проходячерез дверь, он держал ее в здоровой руке, а теперь держит – или держал -в руке, претерпевшейсокращение на сорок процентов. Он неуклюжеподобрал ее, ухватив большим и безымянным пальцами,